|
— А пес его знает, проклятика, как его, окаянного, угораздило! — вскликнула в сердцах Таифа.— Известно, что без вражьей силы тут не обошлось. Выбрал окаянный себе нечистый сосуд в том проклятике... Колдунья одна есть, возле нашего скита проживает. Не раз она была приличена в волхвовании. Марья Гавриловна к ней же по утренним зарям тайно хаживала, а потом вот и сбежала... Кто знает? Может, и Параша с любезным своим к ней же бегивала?.. Не иначе надо думать, что колдунья назло нашей матушке бесовскою силой все это дело оборудовала. Такое у нас рассуждение держат, и сама я так понимаю. Сжечь бы ее, еретицу поганую, и со всем бы домом ее. Угодное бы господу то дело было. Ведь это хуже чумы. Хуже чумы, благодетель. — Чего бы, мне кажется, много—то об этом заботиться матушке Манефе? — после недолгого молчанья сказал Марко Данилыч.— Ежели бы еще черница сбежала или канонница, ну так еще, пожалуй. А то ведь мирская девица, гостья. Никакого, по—моему, тут и сраму—то нет ни матушке, ни обители. — Как же нет сраму, Марко Данилыч? — с горячностью перебила его Таифа.— Сохранить, значит, девицу не сумели, приглядеть не могли за ней. Разве это не стыд, разве не срам? А опять же этот Василий Борисыч, иссохнуть бы ему... Какую остуду у московских навел на нас! Теперь ведь по всему христианству про нас худая слава пронеслась. Вот, скажут, на Керженце—то какие дела делаются! Рогожских послов в великороссийской венчают!.. Какого еще больше сраму, Марко Данилыч?.. Помилуйте! А по нашим—то скитам? Нешто нет у нас завистниц, особливо по тем обителям, где вольненько живут? Матушка—то Манефа, сами знаете, старица строгая и над другими обителями держит верх. За непорядки, бывало, началит самих игумений... А теперь?.. Чего—чего теперь они не плетут на нас!.. Волос даже вянет... — Все бы не след матушке убиваться,— сказал Марко Данилыч.— Кто довольно ее знает, тот худа об ней не помыслит, а ежели непутные языки болтают, плюнуть на них, да и вся недолга. — Хорошо так вам говорить, Марко Данилыч,— с горячностью молвила Таифа.— А из Москвы—то, из Москвы—то что пишут?.. И здесь, к кому ни зайдешь, тотчас с первого же слова про эту окаянную свадьбу расспросы начинаются... И смеются все. "Как это вы, спрашивают, рогожского—то посла сосватали?" Легко ль это слушать, благодетель, легко ли терпеть? Нет, Марко Данилыч, велика наша печаль. Это... это... И, горько заплакав, Таифа замолчала. — Жаль мне матушку. Оченно жалко,— помолчав недолго, молвил Марко Данилыч. Не смеялся он теперь, как в то время, когда Самоквасов впервые рассказывал ему про свадьбу Василья Борисыча. Жалко ему стало Манефу и Таифу жаль; они ведь так пеклись о Дунюшке, так много любят ее. — А у нас—то в обители, Марко Данилыч, какое дело сделалось,— начала в свою очередь жалобиться мать Таисея.— Помните, как на Петров—от день гостили вы у нас в Комарове, Самоквасов Петр Степаныч да панковский приказчик Семен Петрович были у нас? — Помню,— сказал Марко Данилыч. — В обители у нас приставали,— продолжала Таисея. — Помню. — После вашего отъезда еще с неделю прогостили. |
