|
— Не раз у них гащивала, как они еще на мельнице жили. — К им вот и пошли мои,— молвил Марко Данилыч.— Девицы—то подруги Дунюшке, одна ровесница, другая годком постарше. Вместе—то им, знаете, охотнее. Каждый день либо моя у них, либо они у нас. Молодое дело, нельзя. — Известно,— согласилась Таифа.— Выросла, поди, Дунюшка—то, похорошела? — прибавила мать казначея, умильно поглядывая на Марка Данилыча. — Как, матушка, не вырасти, года такие. Старое—то старится, молодое растет,— с лаской молвил в ответ Смолокуров.— А мы и у вас маленько погостили на старом Дунюшкином пепелище... Вас—то, матушка, только не захватили. — Уж как я жалела, как жалела, Марко Данилыч, что не привел господь вас с Дунюшкой—то с вашей в обители видеть... Дела—то ведь у нас знаете, какие... — Знаю, матушка, все знаю,— ответил с участьем Марко Данилыч.— Из Питера—то не привезли ли чего утешительного? Там—то как смотрят на ваше дело? — Дело наше, Марко Данилыч, как есть совсем пропащее,— с глубоким вздохом отвечала Таифа, и слезы сверкнули на ее скорбных глазах.— Выгонки не избыть никакими судьбами... Разорят наш Керженец беспременно, бревнышка не останется от обителей. И ровно буйным ветром разнесет всех нас по лицу земли. Горькая доля, Марко Данилыч, самая горькая... И громко зарыдала. Мать Таисея, глядя на Таифу, тоже заплакала. — Не покинет господь своей милостью вас,— утешает матерей Марко Данилыч.— Не плакать, богу надо молиться, на него возложить упованье. — Кто ж у нас и прибежище, дак не господь царь небесный?— утирая слезы, сказала Таифа.— На него да на заступницу нашу, пресвятую богородицу, все упование возлагаем. — Стало, все и будет по—хорошему,— молвил Марко Данилыч.— На бога, матушка, положишься, так не обложишься. Господь—от ведь все к лучшему строит, стало быть плакать да убиваться вам тут еще нечего. Может, еще лучше будет вам. — Куда уж лучше, Марко Данилыч! О лучшем—то нечего и помышлять,— сказала Таифа.— Хоть бы в вере—то господь сохранил, а то вон ведь какие напасти у нас пошли: в единоверческую многие хотят... — Полноте, матушка! — вскликнул Смолокуров. — Не лгу, благодетель,— горячо сказала Таифа.— Есть хромые души, что паче бога и отеческой веры возлюбили широкое, пространное житие, мало помышляя о вечном спасении. Осиновские матери к единоверью склоняются, и в Керженском скиту сам отец Тарасий начал прихрамывать. — Не может того быть, матушка,— решительно сказал Марко Данилыч.— В жизнь не поверю... — И мы, благодетель, не давали веры, да вот на правду стало походить,— молвила Таифа. — С чего ж это они? — спросил Смолокуров. — Славы мира, должно быть, восхотели, тесного пути не желают, пространным шествовать хотят. — А куда пространный—то путь приведет их? — покачав головой, воскликнул Марко Данилыч. |
