Половина третьего, а Клайва еще нет дома. У Лины выходной до завтрашнего утра, она осталась у своего приятеля. Во всем доме, в этих пустых разлагающихся комнатах только я и Крис, у дома — полицейская машина. У меня ноет палец, пересохло в горле, саднит глаза. Уснуть невозможно.

Я поднялась и отразилась в длинном зеркале, похожая на призрак в своей белой ситцевой ночной рубашке. Босиком прошлепала в комнату Криса. Он спал, согнув одну ногу в колене и раскинув руки, словно балетный танцор. Одеяло валялось на полу. Волосы прилипли к влажному лбу, рот был слегка приоткрыт. «Надо бы отвезти его к моим родителям, в Хассокс, — подумала я. — И самой пожить там, подальше от этого ужаса. Можно просто взять и уехать, сесть в машину и покатить прочь. А почему бы и нет? Что меня здесь держит? Как я раньше не додумалась?»

Я вышла на лестничную площадку и посмотрела вниз. В холле горел свет, в комнатах было темно. Я судорожно сглотнула. У меня вдруг перехватило горло. Глупо. Но это же глупо, глупо, глупо! Я в полной, абсолютной безопасности. Снаружи дежурят двое полицейских, все окна и двери заперты на все замки. На нижних окнах — уродливые чугунные решетки. Установлена система сигнализации. Стоит в дом кому-нибудь войти — в саду зажгутся фонари.

Я бросилась в свободную спальню и включила свет. Здесь обоями была оклеена только одна стена. Рулоны обоев лежали в углу, возле стремянки. В другом — разобранная медная кровать. В комнате пахло пылью и плесенью. Во мне закипела ярость, если бы я открыла рот, у меня вырвался бы вопль. Он рвал бы ночную тишину, тянулся бесконечно, будил город, призывал его быть начеку. Я крепко сжала губы. Надо вернуть жизнь в привычное русло. Никто не сделает это за меня, это же очевидно. Клайва рядом нет. Лео, Фрэнсис, Джереми и остальные уехали, будто их здесь и не бывало. Мэри шарахается от меня, как от зачумленной, — хорошо еще, что не забывает выносить из дома мусор. Завтра же уволю ее. Полицейские — тупые, никчемные болваны. Будь они моей прислугой, я давным-давно выставила бы их за дверь. Надеяться можно только на себя. Больше не на кого. У меня начался тик: я почувствовала, как под правым глазом прыгает живчик. Я нащупала его пальцем, как насекомое под кожей.

Схватив упаковку обойного клея, я прочла инструкции. Все предельно просто. Зачем поднимать столько шума из-за ерунды? Начну с этой комнаты, а потом займусь остальными, приведу свою жизнь в порядок, и она станет такой, как прежде.

— Дженни! — позвал он, не найдя меня в нашей спальне. — Дженс, ты где?

Я не ответила: как раз в эту минуту я размазывала клей по куску обоев.

— Дженс! — снова позвал он, на этот раз из ванной, которую когда-нибудь обложат итальянской плиткой. Я уже выпачкала клеем подол ночной рубашки, но не обращала на это внимания. Повязка на руке промокла, палец ныл все сильнее. Труднее всего было прикладывать обои к стене ровно, чтобы под ними не образовывались пузыри. Иногда я плюхала на обои слишком много клея, и он пропитывал их насквозь. Ничего, высохнет.

— Что это ты делаешь? — Клайв застыл в дверях — в белой рубашке, красных трусах-боксерах и носках, подаренных на прошлое Рождество.

— А ты как думаешь?

— Дженс, на дворе ночь.

— И что? — Он молчал, только озирался, будто не вполне понимая, где находится. — Что из того, что на дворе ночь? Какая разница? Если никто не желает заниматься делом, я справлюсь сама. А больше некому. Я уже давно поняла: если чего-нибудь хочешь — сделай сама. Ради Бога, смотри под ноги! Ты все испортишь, придется переделывать, а времени и так нет. Как прошел день? Хорошо работается до трех часов ночи, дорогой?

— Дженс.