Линн кивнула:

— Хорошо. До встречи, Надя.

— Всего хорошего, Линн.

Она вышла за дверь. В окно я увидела ее ноги, переступающие по тротуару. Ноги скрылись. Наконец-то. Я повернулась к Камерону:

— Вчера мы...

Он метнулся ко мне, прижал к себе, как единственное сокровище, касался пальцами лица, приглаживал волосы. Отстранившись, я заглянула ему в глаза.

— Я... — Я осеклась. — Я не...

— Не могу... — пробормотал он и поцеловал меня.

Его ладони скользнули по моей спине, подняли подол футболки, поискали лифчик, но не нашли.

— Остановиться?

— Не знаю... Нет.

Он повел меня в спальню. Сегодня все было иначе: медленно, спокойно, почти предсказуемо. Я села на кровать. Он прошел к окну и опустил жалюзи. Потом запер дверь. Снял пиджак, ослабил галстук и стащил его. Я вдруг поняла, что еще ни разу не занималась сексом с мужчиной, которому для этого требовалось снимать костюм и галстук.

— Я все время думаю о тебе, — произнес он таким тоном, словно перечислял врачу симптомы. — Закрываю глаза — и снова вижу тебя. Что нам делать?

— Разденься, — посоветовала я.

— Что? — Он оглядел себя, будто удивляясь тому, что еще одет.

Он сбрасывал одежду медленно, как во сне. Уронил брюки на стул, не сводя с меня глаз. Я раскрыла объятия.

— Подожди, — попросил он. — Подожди. Я сам, Надя.

Я лежала, окутанная дымкой наслаждения, пока он не вошел в меня. Когда все было кончено и мы лежали обнявшись, он смотрел на меня, гладил по голове, повторял имя как заклинание. Наконец я высвободилась и приподнялась.

— Это было чудесно, — сказала я.

— Надя. Надя.

— Но я ничего не понимаю.

Чары развеялись. Он отодвинулся, по лицу прошла тень, он прикусил губу.

— Можно, я буду с тобой честным?

Почему-то мне стало зябко.

— Сделай одолжение.

— Работа — вся моя жизнь, — начал он. — А это...

— Ты имеешь в виду вот это? — Я указала на постель.

Он кивнул.

— Это запрещено. Строго запрещено.

— Я никому не скажу, если ты об этом.

— Нет, — тоскливо ответил он.

— А в чем дело? — спросила я. Он не ответил. — Ну?

— Я женат, — сказал он. — Прости. Ради Бога, прости.

И он заплакал. А я лежала рядом с голым инспектором, плачущим у меня в постели. За восемнадцать часов мы прошли весь путь от первого порыва страсти до слез и упреков. Мне стало тошно. Я молчала. Не гладила его по плечу, не отводила волосы со лба, не просила успокоиться, не уверяла, что все будет хорошо. Наконец он тяжело вздохнул и словно взял себя в руки.

— Надя...

— Что?

— Скажи хоть что-нибудь.

— Что ты хочешь услышать?

— Ты злишься на меня?

— Ох, Камерон! — Я вздохнула. — Ну какая разница? Ты еще скажи, что жена тебя не понимает.

— Нет, нет. Я знаю только одно: я хочу тебя. Это не от скуки, Надя, клянусь. Меня тянет к тебе. И это для меня так много значит, что я не знаю, как быть. Ничего не понимаю. А ты? Надя, скажи что-нибудь.

Я бросила взгляд на будильник в виде лягушки на тумбочке у постели. Потом наклонилась и поцеловала Камерона в грудь.

— Что-нибудь? У меня правило: с женатыми не спать. Это не по мне. Неудобно перед женами. А как быть дальше, решать тебе. Линн придет через семь минут.

Пока мы впопыхах одевались, я почти развеселилась.