Он сжал челюсть. Он делал все, что мог. Розамонд справлялась с такими вещами лучше.

– Но это еще не все, – возразила миссис Блэр. – Сегодня утром мы пошли в среднюю школу, чтобы получить свою дневную норму еды. Солдаты проверили наши имена на планшете и отказали нам. Мы были помечены как «несогласные», и поэтому больше не имеем права на пайки.

Ноа старался сохранить спокойное выражение лица, чтобы скрыть свое удивление. Его никто не посвятил в это решение. Он сжал губы, заставляя свой голос оставаться ровным и уверенным.

– Я уверен, что эту ошибку мы скоро исправим.

Тина Ганди скрестила руки на груди.

– Кто следующий? Мы делаем или говорим что то не так, и мы голодаем? Так вот как теперь обстоят дела?

– Нет, конечно, нет...

– Любой, кто выскажется против суперинтенданта или ее сторожевых псов, будет занесен в список, – заявила миссис Блэр. – Как вы думаете, что из этого получится?

– Давайте не будем нагнетать обстановку, – жестко произнес Ноа, чтобы скрыть растущую тревогу. – «Что если» никому не приносит пользы. Просто думайте о том, что находится прямо перед вами. Живите одним днем. Мы пройдем через это...

– Это не нагнетание страха, если это правда, – пробормотал Дейв Фаррис.

Ноа бросил на него взгляд. Он рассчитывал, что члены совета будут на его стороне, а не станут еще больше будоражить людей.

– Все под контролем. Фолл Крик под контролем.

Бишоп шагнул вперед. Толпа расступилась вокруг него.

– Вам нужно долго и пристально смотреть на людей, окружающих вас, шеф Шеридан. То, что, как вы думаете, вы контролируете, не так уж и под контролем.

– Сейчас, речь не о...

– Речь всегда идет о контроле, – отрезал Бишоп. – Консолидация власти под видом общественной безопасности. Это извечная игра, в которую играли тысячи раз на больших и малых правительственных сценах. Ущемление наших прав – это медленная смерть свободы. Мы – лягушки, греющиеся в теплой ванне, пока вода варит нас до смерти, и некоторые из нас даже не осознают этого.

Ноа скрипнул зубами.

– Бишоп, могу я поговорить с тобой наедине?

Бишоп показал в сторону коридора.

– Конечно.

Они вышли в коридор и остановились перед последней кладовой. Через дверной проем тянулась желтая оградительная лента. Комната, где Бишоп прижимал к себе своих мертвых дочерей и жену.

Бишоп не стал заглядывать внутрь. Ноа тоже.

Сожаление переполняло Ноа. Разочарование и гнев. Он чувствовал себя разорванным на две части, загнанным в угол.

Что бы он ни делал, он кого то разочаровывал. В любом случае, он подводил тех, кто ему дорог.

По крайней мере, таким образом он сохранял людям жизнь.

– Это ты теряешь контроль, Бишоп, – понизив голос, сказал Ноа. – Что ты там делаешь? Пытаешься устроить гражданские беспорядки? Пытаешься подстрекать к бунту?

– Это неправильно. Здесь страдают реальные люди. Реальные люди умирают. Разве ты этого не видишь?

– А как насчет подставить другую щеку? Разве не это ты проповедуешь? Как насчет мира и гармонии?

– Все эти вещи важны, – тихо произнес Бишоп. – Но это тирания.

– Это громкое слово, не стоит им разбрасываться. Будь осторожен. Розамонд делает все, что в ее силах.

– Разве?

– Конечно!

Бишоп устремил на него свой пристальный взгляд.

– Некоторые из нас с этим категорически не согласны.

Ноа вскинул руки, лихорадочно ища, чем бы подкрепить свои доводы.

– Разве христиане не должны повиноваться правительству? «Отдавайте кесарю то, что принадлежит кесарю», или как то так?

– Мы почитаем гражданскую власть везде, где это возможно, вплоть до того момента, когда эта власть злоупотребляет интересами людей, которых она призвана защищать.