Все трое были членами совета. Они наклонились вперед, разговаривая вполголоса.
После казни, состоявшейся два дня назад, все выглядели подавленными. Если люди и не успокоились, то, по крайней мере, они больше не бунтовали.
Ноа обернулся.
– Что мы должны были сделать тогда? Оставить их в живых? Запереть и тратить силы, которые нужны нам в других местах, на их охрану до бесконечности? Кормить драгоценными ресурсами, пока наши собственные дети голодают?
Бишоп поморщился.
Ноа сразу же пожалел о своих словах.
– Прости меня.
Глаза Бишопа были красными и стеклянными от многодневной скорби. Его широкое смуглое лицо оставалось тем же самым лицом, которое Ноа знал много лет, и в то же время оно казалось другим.
В нем появилась пустота – словно горе прочно заняло место во всем, что составляло личность Бишопа, навсегда его изменив.
Ноа знал это чувство. Знал досконально. Незаметно он коснулся своего обручального кольца, покрутил его на пальце. Даже его собственная потеря и печаль не шли ни в какое сравнение с утратой жены и детей, вырванных из рук Бишопа в акте варварского, дикого насилия.
Бишоп оторвал руку от кружки и коснулся предплечья Ноа.
– Я знаю, друг. Помню, что ты рисковал своей жизнью, чтобы поймать этих людей. Я благодарен тебе за это. Пожалуйста, не воспринимай мою замкнутость как неблагодарность. Я все еще в процессе. Все еще разбираюсь со всем в своей голове и сердце. Спорю с Богом, как Иаков, если угодно.
– Не торопись. Потрать столько времени, сколько тебе нужно.
Бишоп молчал несколько минут.
– Я тоже человек, Ноа. Я не могу притворяться, что в моем сердце нет гнева. Что я не хотел смерти этих людей, что не представлял, как буду вырывать их конечности из тел голыми руками, снова и снова. – Его глубокий баритон прорезался болью. – Что я не вижу лица моих маленьких девочек, каждую секунду каждого дня. Страх и ужас, которые я не смог успокоить. Боль, которую не смог остановить. Что не вижу прекрасных глаз Дафны, вечно осуждающих меня за то, что я не смог их спасти.
Он поднял кружку, посмотрел на нее в бесплодном отчаянии и хлопнул ею по столешнице с такой силой, что сидр брызнул по сторонам.
Несколько человек взглянули на них, поняли, кто это, и быстро отвернулись. Их лица выражали жалость, смешанную с чувством вины и облегчения.
У Ноа сжалась грудь. Он пережил годы таких же взглядов. Тогда он тоже их ненавидел.
– Я не против самообороны или насилия, когда это необходимо для защиты тех, кто в ней нуждается, – тихо сказал Бишоп. – Я служил своей стране. Но это… то, как это произошло… это была месть, а не справедливость. Мир одичал и становится все суровее. Он полон страха, гнева и ненависти. Если не будем осторожны, мы станем такими же, как враг, против которого, как утверждаем, мы боремся.
Ноа вздрогнул. В его голове промелькнуло видение разбитого, окровавленного лица Билли. Джулиан целится из пистолета, а Ноа стоит там, ничего не делая.
– Мы не станем.
– Откуда ты знаешь? Как мы сохраним нашу человечность? Наши души?
О душах Ноа ничего не знал. Это относилось к духовной сфере, к церкви.
Роль служителя закона заключалась в поддержании правопорядка и защите людей. Когда плохие парни шли на все ради своего выигрыша, хорошие парни должны играть так же грязно, чтобы их победить.
Он говорил себе это снова и снова. Может быть, в конце концов он поверит в это.
– Чтобы выжить, возможно, нам нужно на время отбросить нашу человечность.
Бишоп напрягся.
– Это не то, как я хочу жить.
Ноа покачал головой, внезапно разозлившись, хотя сам не знал почему.
– Тогда, может быть, ты дурак.
– Может быть, – с готовностью согласился Бишоп. |