Сев в постели, я потрясла головой, прогоняя видения. Наверное, Пола наверху тоже преследует нечто подобное, а может, это только я так впечатлительна из‑за собственного моего горького опыта. Сколько дней тогда прошло с исчезновения мамы, прежде чем сообщили о ее смерти? Дня два‑три? Не помню. Да, по‑моему, я и раньше не знала. Поразительно, с какой скоростью множатся раковые клетки воображаемых ужасов – быстрее даже, чем настоящие раковые клетки. Но если это не несчастный случай и не преступление, то что же это такое, а, Анна? Должна же ты понимать, что люди здесь буквально сходят с ума от волнения!

Отсутствие – Четверг, днем

Тело ее было словно воздушный шар, наполненный гелием. Стоило попробовать шевельнуть рукой или ногой – и ей казалось, что она отрывается от земли и летит, кувыркаясь в воздухе, вращаясь в медлительном танце, совершенно не соответствующем пронзительному чувству паники. Ей хотелось посмотреть, куда она летит, но перед глазами стоял мрак. Дышать было больно. Воздух, тяжелый, вязкий, влажный, заползал в ноздри, лип к коже. Она попыталась отодрать, стряхнуть его с себя, но движение это лишь усилило ощущение полета. Она понимала, что сознание едва брезжит в ней, что она просыпается после глубокого сна или же еще спит и ей лишь снится, что она просыпается, но не могла ни вместить эту мысль, ни уяснить себе, что ее так мучает.

Потом, в очередной раз оторвавшись от земли, плывя и вращаясь в воздухе, что нарушало все законы тяготения, она услышала похрустывание гравия и на мгновение, как моментальный снимок, ей приоткрылось что‑то – вечереющее небо, темно‑розовые полосы на иссиня‑черном фоне, как яркие зарницы, оставленные молнией. В ее теле тоже бушевали зарницы, оно горело и таяло. Кто‑то схватил ее за руки и словно сбросил обратно на землю. Стремительность этого падения вызвала волну тошноты, она почувствовала, что ее сейчас вырвет. И опять наступил мрак.

Когда она вновь открыла глаза, полет прекратился, хотя поняла она это не сразу. Она лежала на спине, одетая, и тело было тяжелым, словно налитое свинцом. Казалось, воздух придавил и распластал ее. Но к ней вернулось хотя бы сознание. Она лежала на мягком – кушетке или кровати, и все успокоилось, как снаружи, так и внутри. Мало‑помалу окружающий мрак сгустился в какие‑то формы, в силуэты разной степени темноты. Прямо перед собой она различила какую‑то громаду – шкаф или другой какой‑то массивный предмет меблировки; справа же от нее, возле пола, протянулась грязно‑желтая полоса света – видимо, там находилась дверь.

У нее раскалывалась голова, и хотелось помочиться, очень сильно хотелось, так, что трудно было сосредоточиться на чем‑то другом. Она с трудом поднялась, ноги были как ватные или как мокрая губка, и чтобы добраться до двери, пришлось опираться о стенку.

Призрачный тусклый свет осветил тесную ванную: кафельные стены, ванна, мраморный умывальник с раковиной, аккуратный ряд белых полотенец и неподалеку от них гостиничные бутылочки шампуня и кондиционера.

Пуговица на брюках поддалась не сразу, и моча так и хлынула в унитаз. Еще секунда – и она бы не вытерпела. Похоже на ребенка, который, заигравшись, мчится потом со всех ног в уборную. Ребенок... Лили... Лили! Мысль эта ударила ее, словно током. Лили! И она тут же вспомнила светофоры на автостраде, знак – указатель аэропорта – и лицо мужчины, с тревогой глядящего на нее со своего водительского места. Потом припомнились и пожар заката, и рвота. Пошатываясь, она встала с толчка.