Она сидела голая, подобрав под себя ноги и отбросив с лица мокрые волосы. Кожа ее была чистой, без косметики – чисто вымытая, кожа блестела, как у ребенка. Выглядела она утомленной, но спокойной. Казалось, она разглядывает что‑то за полуоткрытым окном, но разглядывать там было нечего. Поздней ночью даже город угомонился. Флоренция раскинулась под ними вдали, и городские огни были подобны дальним созвездиям. Она чуть‑чуть двинула правой ногой, и бедро ее, отлипнув от левой икры, издало чмокающий звук Она провела пальцами по задней стороне икры и почувствовала, что кожа потная. Плоть дрогнула от прикосновения. Она не помнит, чтобы раньше так остро чувствовала свое тело. Нет, неправда. Помнит, и очень ясно.

Анна увидела себя возвращающейся домой к Лили после первого свидания. Они распрощались в номере отеля в центре Лондона, и она покатила по Вестуэй тихим ранним утром, таким похожим на сегодняшнее, добавив свою машину к числу редких машин на улицах. В дом она вошла очень тихо. Патриция спала наверху в гостевой, Лили – в своей постели. Ей мучительно хотелось вновь увидеть дочь. Не для того, чтобы облегчить себе сознание вины, предательства, а просто из потребности обнять ее и увериться, что все осталось по‑прежнему. Хотелось принять ванну – кожа пропахла его запахом, – но ванная была рядом с комнатой Патриции, и шум льющейся среди ночи воды разбудил бы ее. Анна разделась, вычистила зубы и тихонько заползла в постель, из‑за всех этих ухищрений на секунду почувствовав себя неверной возлюбленной.

Лили, как ракета с тепловой самонаводкой, моментально нащупала мать, придвинулась. Хлопчатобумажная ночная рубашка девочки сбилась и задралась на талии, тельце ее было теплым и нежным. Ребенок вслед за взрослым, женское вслед за мужским – контраст был столь же разителен, сколь и приятен. «Я люблю тебя», подумала Анна. А то, что сегодня произошло, ничего не меняет. Ее тянуло разбудить девочку, чтобы сказать ей это. Она пошевелилась, высвобождаясь из детских объятий, и Лили кашлянула – раз, другой, и, закашлявшись сильнее, проснулась.

– Мама?

– Да, дорогая, что ты?

– Привет! – Голос девочки был хриплым, поскрипывал, как расщепленная древесина.

– Привет. Ты кашляешь?

– Мм... – Она еще не проснулась окончательно, но новый приступ кашля был похож на сердитый лай.

– Ты здорова?

– Хочу водички.

Анна слезла с кровати и налила девочке стакан воды из‑под крана в ванной. Лили ждала ее сидя в постели, моргая и тараща глаза, серьезная, строгая! Схватив стакан обеими руками, девочка шумно выглотала воду. Анна слышала, как булькает у нее в горле струя воды.

– Ты пахнешь по‑другому, – сказала Лили, возвращая ей стакан, и сморщила носик.

– Правда? – сказала Анна, удивляясь безошибочному, как радар, нюху девочки. – На улице жара. Я вспотела.

– Где ты была?

– Работала.

– Тебе было приятно?

– Ничего, – ответила она, бодро укладываясь рядом с Лили. – Ну, ложись же. Забирайся под конверт.

– Знаешь, я плакала перед сном.

– Плакала? Почему?

– Скучала по тебе.

– Глупышка! Ведь Патриция была здесь.

– Мм... Она тоже сказала, что я глупышка. А потом разрешила мне лечь в твою постель.

И ты успокоилась?

Да.

– Понятно.

– Но плакала я не за этим.

– Конечно же, нет! Ну, хватит, давай засыпай!

– Похоже на сигареты.

– Ты это про что?

– Про то, как ты пахнешь.