– Идем в постель.

– Ладно. Только не спать. Он засмеялся.

– Думаю, шансов на это у нас маловато. Знаешь, мы будем вести себя как давным‑давно женатая пара. Я поставлю будильник.

После они уснули, свернувшись калачиком в разные стороны, разомкнув объятия лишь в поисках более привычного простора для сна, или же, возможно, из‑за жары.

На рассвете он тихонько встал и закрыл наружные ставни, чтобы солнце не мешало им. В комнате опять стало темно. Она не проснулась. В 6.37 утра слишком многие во Флоренции встают одновременно, и напряжение в сети не выдерживает – начинаются секундные отключки. Радиобудильник возле кровати замигал – выключился, затем опять включился, стирая из электронной памяти данное ему до этого распоряжение, цифры на нем хаотически запрыгали. Раздался сигнал – печальный, виноватый. Никто не проснулся от этого сигнала.

Дома – Суббота, утром

Я всегда считаю, что ироническое отношение к полицейским, в общем, оправдано: в молодости ты видишь в них воплощение власти, от них так и несет этой властью – ведь они стоят на страже законов, которые ты сплошь и рядом нарушаешь, и мешают тебе соблюдать твои собственные законы. Потом ты становишься старше, а они все так же молоды, и ты не доверяешь им уже по этой причине. Но когда что‑то случается и ты нуждаешься в помощи, которую, кроме них, тебе оказать некому, все‑таки всегда есть шансы, что полицейские, к которым ты обратишься, окажутся не столь уж продажными и коррумпированными, как их изображает телевизионная хроника, что встретишься ты с людьми обычными, похожими на тебя, так же озабоченными своей работой, своими невзгодами, обуреваемыми своими мелкими страстишками, поддающимися таким простительным мелким грешкам. Совсем как ты или как эти два молодых человека с гладкими лицами, появившиеся в дверях в это утро, слегка взмокшие в своих тяжелых мундирах, с касками, которые они держали под мышкой, и ореолом корпоративности вокруг головы.

Оба мы, я и Пол, были к тому времени не в лучшей своей форме. Встали мы после бессонной ночи. За ночь я столько раз слышала, как к дому подъезжает машина, что не могла бы сейчас сказать, когда это было на самом деле, а когда только снилось, но, проснувшись, как от толчка, от какого‑то шума в кухне, я постаралась не обольщаться, чтобы после не разочаровываться, выяснив, что это всего лишь Пол.

Он сидел за столом с кофейником и телефонным справочником, и я ощутила в нем какую‑то новую напряженность, беспокойство, словно за ночь обуревавший его страх пересилил надежду, и его волновало, что, ожидая слишком долго, мы совершили ошибку. Вероятно, точно такое же беспокойство он заметил и во мне, потому что, едва встретившись со мной взглядом, он потянулся к телефону. Но он не успел – телефон сам зазвонил, как только он прикоснулся к нему. От звонка мы оба вздрогнули. Он поспешно схватил трубку, и я расслышала в телефоне женский голос. Конечно, подумала я, она вернулась. Я знала, что так и будет! Но в эту секунду Пол дал мне знак – покачал головой.

– О, Патриция, здравствуйте! Как доехали? Прекрасно, прекрасно... Нет, нет, ничего. – Пауза. – Нет, с ней все хорошо. Она еще спит. Да, я знаю, мы уже говорили об этом, и я думаю, пора действовать. Ага, прилетела, вчера вечером. Хотите поговорить с ней?

Он передал мне трубку. В ней зазвучал приятный голос Патриции, негромкий, мягкий, таким я представляю себе ирландский деревенский пейзаж, луга, омытые дождем (понимая, что думать так – значит предаваться сентиментальности, я ни за что не призналась бы в этом самой Патриции), голос какой‑то очень терпеливый, что ли.