|
За шесть с лишним лет, прошедших с рождения Лили, она смирилась с тем, что, как она думала, ей не суждено больше это испытать. И не то чтобы она была сумасшедшей матерью. Напротив – она и хотела, и умела иногда радоваться жизни вдали от дочери, раскинуть карты игрока во взрослой игре. Но не в этой. Не так. Она постепенно уверилась в том, что горькая сладость чувственной любви навсегда и с корнем вырвана из ее сердца или трансформирована в страсть более глубокую – материнскую. Те немногие мужчины, с которыми за эти годы она спала, были заведомо второсортными, выбранными больше по принципу доступности, чем из‑за своей харизмы – так запускают двигатель, чтобы не заржавел. Насытившись, она возвращалась к Лили обновленной. Большего она и не желала. Для этого ей не хватало энергии. Порою она, конечно, сокрушалась, что уже не та, но тут же сознание вновь заполняла мысль о Лили, вытесняя ностальгию. Как могла она остерегаться того, что не надеялась больше испытать? По его словам, никто не виноват. Чувствовать можно что угодно, важны поступки.
– Так вот разреши мне поделиться с тобой моими планами на этот уик‑энд, – сказал он, макая в оливковое масло кусок хлеба – импровизированная закуска перед тем, как принесут заказ. – Посетим твой монастырь, а затем, я считаю, прочь из города. Поедем в горы, подальше от жары и толпы. – Куда поедем? – Может быть, в Казентино? В восточной стороне... Там, по‑моему, горы, леса... Мой друг, тот, кому принадлежит квартира, говорит, что это одно из наименее посещаемых мест. Слыхала о нем? – Название знакомое. Но столько времени прошло... – Туристский справочник утверждает, что в долине там обилие романских церквей, а повыше, в горах, есть монастырь, построенный на том месте, где истязал себя Франциск Ассизский. Скальная церковь, и в ней ряд фресок Делла Роббиа. Как говорят, одно из самых внушительных собраний. – Уж не хочешь ли ты попутно еще и делом заняться? Он пожал плечами. – Не можем же мы беспрерывно трахаться! По‑моему, ты утверждала, что любишь искусство. – Я и люблю. – В таком случае, я уже взял напрокат автомобиль и забронировал для нас номер а городке под названием Бибиена. В справочнике есть картинка с видом. Место производит впечатление совершенно не тронутого. Она откликнулась не сразу. – Ты был до такой степени уверен, что я соглашусь остаться, да? Он опять пожал плечами. – Я был до такой степени уверен, что мне этого хочется. Не думаю, что это одно и то же. В чем дело, Анна? В Лондоне ты ни в чем не сомневалась. Что же произошло? В не совсем еще рассеявшемся тумане ей почудилось, что на полу дрожит и клубится болотная трясина. Не успеешь оглянуться – и тебя затянет. – Может быть, ты дашь мне время подумать? – У него жена, ребенок, работа. Полной откровенности там нет ни с чьей стороны и, наверное, лжи нагорожено достаточно. Она откинулась в кресле, позволив солнечным лучам жарко ласкать кожу левой руки. Все за то, чтобы принять предложение. И не обязательно видеть в этом компромисс, это можно расценить и как проявление независимости. – Ну а как насчет обратного рейса? – Я уже все сделал. Тебе зарезервировано место на самый ранний самолет из Пизы в понедельник утром. Можем потом прямо поехать в аэропорт и оставить там машину. Ты даже сможешь забрать ребенка из школы. И приятелю своему успеешь сообщить до отлета номер рейса и все такое. – Ну а ты? – Мне надо по делам в Женеву. Я вылечу позже. – Твоя жена, наверное, считает, что ты уже там? Он помедлил с ответом, словно, спросив так, она его удивила. – Да, что‑то вроде этого. Я, кажется, предупреждал тебя против подобных вопросов друг другу. |
