Когда в свое время она познакомилась с Крисом, он не сказал ей, что женат. Почти две восхитительные недели они провели в совместной работе, сближаясь все больше духовно и телесно, но ни словом не обмолвившись ни насчет пеленок, ни насчет прошлых романов. Когда наконец он удосужился ей рассказать, он так нервничал и чувствовал себя таким виноватым, что ей пришлось чуть ли не утешать его. Ее реакция, помнится, удивила тогда даже ее саму. Надо было уметь прочесть предупредительные знаки: осторожно, сильное течение, в воду погружаться только умелым пловцам. Но себя‑то она считала пловцом умелым. Как считают большинство, а после тонут. Интересно, сколько раз потом он прибегал к подобной уловке. Кристофер. Она и думать о нем забыла. Странно, что он всплыл в памяти именно сейчас, когда вокруг все зыбится угрозой и надеждой.

Ресторан был полон, а официант не настолько хорошо владел английским, чтобы понять, что лучше ему не вклиниваться в этот напряженный момент. Они молчали, пока он хлопотал вокруг. Паста и салат постепенно заполнили пустоту между ними. Наполнив их бокалы, официант поспешил прочь.

– А можно взглянуть на это и по‑другому, – сказал он. – Ведь три дня – большой срок. Мы можем надоесть друг другу. Или даже поссориться и тогда вернуться раньше.

Он улыбнулся. Она ответила ему улыбкой и, улыбаясь, ощутила, насколько к чувству ее примешивается острое ощущение вины, делающее чувство еще пронзительнее. Сколько лет она присыпала этой специей будни существования. Но с рождением Лили, она думала, вкус ее к этому притупился навсегда. А выходит – нет.

Ладно, – сказала она. – Когда едем?

Кончилось тем, что выехали они лишь на следующее утро. В монастырских кельях на фьезоланском холме царила прохлада, такая отрадная в иссушающем полуденном зное, но камни там хранили память о целибате, отрешенности, повествуя о них, и окружающее бесстрастие опять бросило их в жаркие объятия друг друга. Казалось, они только и ждали найти себе оправдание. Отринув жертвенность во имя плотской страсти, они до самого вечера занимались сексом, и ночью тоже, и встали потом еще затемно, чтобы в рассветном тумане покатить на восток и вверх по длинному серпантину, поднимаясь все выше в горы.

На полпути вьющаяся змеей дорога и бессонная ночь сделали свое дело, и ее укачало; чтобы заглушить тошноту, она вспоминала полузабытые легенды этого края. Двадцать лет назад во время своего итальянского путешествия она два месяца прожила в семье одного флорентийского доктора в качестве прислуги‑иностранки, работающей за стол, жилье и языковую практику. У детей доктора была книга, которая ей сейчас вспоминалась, книга была старинная, еще бабушкина – истории о ведьмах и чертях, водившихся в лесах Казентино, истории невероятные, где властвовали рок и темная ярость. Среди них была одна, где говорилось о девушке, отказавшейся ходить в церковь и за то потерявшей душу – душа ее провалилась в расщелину скалы, и чтобы обрести ее вновь, девушке пришлось совершить путешествие к самому центру земли. Шестилетняя Валерия вновь и вновь просила ее прочесть эту историю, захваченная ее содержанием, этим хитросплетением непокорности и расплаты.

Она забыла эту историю на долгие годы, но обрывистость дороги, то, как резко, словно удар ножа, врезалась она в скалы, заставило вспомнить историю теперь. Но чем она окончилась, благополучно ли, в памяти не сохранилось.

Дома – Суббота, утром

Прежде чем вернуться к фотографиям, мне надо рассказать об Анне и Крисе. Дело в том, что он постоянно вспоминался мне, не давая покоя, что, возможно, и неудивительно, если учесть, что другая «самовольная отлучка» Анны происходила после того, как завершился их роман, но образ Криса остался в душе у Анны, как крючок во рту сорвавшейся с лески рыбы.