Три дня. Три дня, а что потом? Возможно, минует какая‑то трагическая годовщина? Может быть, это так? Но он ей столько лгал, что верить ему сейчас нет оснований. Ладно, не важно! Важно то, что будет потом.

– Хорошо, – холодно проговорила она. – Значит, вот чего вы хотите. А теперь скажу, чего хочу я. Я хочу позвонить дочери. Поговорить с ней по телефону, сообщить, что я жива и здорова. Понятно? Больше не скажу ничего. Я это обещаю. Но если вы не позволите мне этого, и немедленно, я не сойду с этого места и не пожелаю выходить из этой комнаты, что бы вы ни делали и сколько бы меня здесь ни держали. Так что с обществом тогда ничего не получится. Вы меня поняли?

Секунду он глядел на нее в упор, потом отвел взгляд, и ей почудилось даже, что он вот‑вот улыбнется.

– А если вы позвоните, то останетесь? Она набрала побольше воздуха.

– Да, тогда я останусь, – сказала она, потому что одна ложь тянет за собой другую, а после никто не упрекнул бы ее во лжи.

Он сделал шаг в сторону, пропуская ее вперед, и вышел вслед за ней из комнаты.

Отсутствие – Суббота, днем

От секса они перешли к любовной игре иного рода, на этот раз – к словесной, исследуя прошлое друг друга, словно то было тело возлюбленного, и каждый вопрос вызывал очередное откровение или желание подчиниться – занятие это было опаснее, чем секс, потому что труднее было определить, когда следует остановиться, чтобы сохранить чувство защищенности.

– Значит, ты так ему и не сказала?

– Нет.

– Ты не считала, что он имеет право знать?

– Я уже говорила тебе, что он уезжал. Что между нами все было кончено. Он бы потребовал, чтобы я сделала аборт.

– Ты в этом уверена?

– Уверена.

– А что бы ты почувствовала, если бы сейчас он все узнал?

– Каким образом?

– Да не знаю... каким угодно. Воскресным днем ты гуляешь с ней в парке, и навстречу вам по дорожке вдруг движется он с семейством. Поравнявшись, вы делаете вид, что не заметили друг друга, но он смотрит на тебя, потом на нее – и вот вам, пожалуйста; дочка, о существовании которой он ничего не знал!

– Ох‑ох! Она совсем на него не похожа. А он никогда не отличался наблюдательностью.

Перевернувшись на спину, она устремила взгляд вверх, на потолок. Хоть солнце уже и перевалило за пик яркости и было не столь сокрушительно, жалюзи в комнате были еще спущены. Постель казалась призрачным ковчегом среди раскаленных волн зноя. Она наслаждалась редкостным ощущением физического комфорта, словно приподнятая в воздух в чьей‑то гигантской надежной горсти.

– Так что это было? Секс? Вас так тянуло друг к другу?

– Наверно. Связь наша была очень сексуальной.

– Как сейчас?

– Нет. Не как сейчас. По‑другому, – А как именно?

– Думаю, тут большую роль играло предвкушение. То, что мы никогда не знали, когда удастся встретиться. Собственно, в постели все было не так уж грандиозно. Но если ждать так долго, как ждала я, это было не столь уж важно.

– Думаешь, ты была в него влюблена?

Она представила себе, как медленно, один за другим, разжимаются пальцы этой горсти. Похоже на полет. И все прекрасно, если только не смотреть вниз. В таком положении она может делать или говорить что угодно. Даже самые горькие воспоминания сейчас не страшны.

– Влюблена? Не знаю, что означает это слово. Знаю только, что временами я не могла думать ни о чем другом. Каждый вечер я только и надеялась, что он освободится и позвонит. Это было как болезнь, недуг, от которого не хочешь избавиться. Наверное, это и есть влюбленность, думаю, что так.

– И тебя она пугала, эта болезнь?

– Временами.