– Ладно. Тогда начинай ты. И скажи, что ты видишь.

Она собралась с мыслями.

– Вижу мужчину, которому все быстро надоедает, привыкшего получать то, что только ни пожелает, и потому желающего невозможного.

Он скривил лицо в гримасе.

– Хм... Ты хочешь перейти теперь к критическому разбору или по‑прежнему ограничимся лестью?

Она улыбнулась, но продолжала:

– По‑моему, больше всего меня интересует, как ты справляешься с чувством вины.

Он покачал головой.

– Чувство вины – это не моя стихия. Я сказал тебе об этом в первый же вечер. И никогда не была моей стихией, даже в детстве. Какой смысл чувствовать себя виноватым, если не веришь в раскаяние и в искупление, а я в них никогда не верил!

– Так все просто?

– Может, и не так, зато честно.

– Честно. Знаешь, ты, по‑моему, злоупотребляешь этим словом.

Он слегка передернул плечами, будто подразумевая, что ответить на это можно было бы, но так как она ему не поверит, зачем отвечать?

Она предприняла новую попытку:

– Скажи мне вот что. Когда ты возвращаешься к ней после свидания со мной, ты как себя чувствуешь? Виноватым или нет? Возвращаешься таким же, как всегда?

Он подумал немного.

– Нет, не таким же, как всегда. Думаю, я становлюсь к ней более внимателен.

Она пожала плечами.

– На мой взгляд, это и есть чувствовать себя виноватым.

– Это потому, что ты не была в моей шкуре. Чувство это более сложное, чем просто чувство вины. Свидание с тобой как будто отдаляет меня от нее. Я ощущаю ее по‑новому, немного другой, и мне это нравится.

– Значит, измены делают жену более привлекательной сексуально. Тебя они возбуждают, да?

– Это не исчерпывается сексом, – негромко сказал он.

Она помолчала секунду, глядя на него, ожидая продолжения, но продолжения не последовало. Было непонятно, оттого ли это, что ему нечего сказать, или же он не хочет с ней делиться.

– Где твоя рука? – весело осведомился он. – Ты почему‑то прекратила соблазнять меня.

Она засмеялась, и ее пальцы, лежавшие на его груди, дрогнули, но с места не сдвинулись. В последние минуты оба они перешли какую‑то грань. И каждый понимал это по‑своему.

– Ну, а она? Знает, что ты треплешься в хвост и в гриву?

– Это утверждение или вопрос?

– Понимай как знаешь. Опасная игра, ей‑богу.

– Знаешь, Анна, я не верю в то, что обсуждением можно прояснить все на свете.

Дело было не столько в том, что он сказал, сколько в том, как сухо это было сказано. Казалось, что где‑то в самом средоточии его существа разверзлась маленькая пустота, аккуратное безвоздушное пространство. К ее удивлению, вместо того чтобы разозлиться, она почувствовала к нему даже какую‑то нежность. Она сняла с его груди руку, но он поймал эту руку и вернул ее на прежнее место, крепко сцепив ее пальцы со своими.

– Послушай, говоря так, я не хотел тебя обидеть.

– Я и не обиделась, – твердо сказала она. – Но начать что‑то, а потом вдруг прекратить – это нехорошо.

Он вздохнул.

– Ладно. Так что ты спросила?

– Знает ли она, что ты треплешься в хвост и в гриву?

Он секунду помолчал.

– Она знает, что раньше это было.

И опять она мысленно представила себе круг транспортера с саквояжами. Танец саквояжей, совершенно одинаковых, но с разными инициалами, любовно выгравированными на каждом. Девки Сэмюела. Она оказалась права.

Он помолчал, и после паузы:

– Но о тебе она не знает.

Кружение прекратилось, и ее саквояж замер под лучом контроля, и, улыбаясь, как Руби Киллер в камеру:

– Ну, а если б знала? И об этом знала? Он выдержал ее взгляд.