– А потом, после свадьбы, вы сразу приехали сюда и поселились здесь?

– Да.

– Это далеко от Флоренции. – Он пожал плечами. Если он и понял провокационность вопроса, то виду не подал. – Здесь так уединенно. Она не возражала?

– Конечно нет. Это был ее собственный выбор. Она сказала, что в этом доме нет следов других женщин и, значит, из него получится хороший дом. Мы обустраивали его вместе с ней.

Ну, мою комнату уж наверняка обустраивала не она. Могу поручиться, что этой комнатой занимались позже. Нет следов других женщин. Если судить по фотографиям, жена его не из тех женщин, что не оставляют после себя следов. И еще одна несообразность: разве станет женщина с шикарным гардеробом самолично штукатурить стены и перестилать паркет? Так ведь и лак с ногтей в два счета облупиться может.

– Ну а дети? – спросила она, хоть и знала совершенно точно, что детей у этого человека не было.

– Дети? Нет, детей не было. – Он помолчал. – Она не могла рожать.

– Простите.

Он пожал плечами.

– Это не было трагедией. Нам всегда было достаточно друг друга.

Она представила себе нечто в духе Миллза и Буна в их итальянском варианте. Картинка получилась расплывчатой и неубедительной. Вот они поднимаются наверх по элегантной своей лестнице после долгого дня, наполненного кропотливыми трудами по обустройству согласно принципу «сделай сам», но одетые элегантно и изысканно. Рука его шутливо тянется к молнии на спине ее красного платья, молния расстегивается, и море красного шелка расступается, обнажая белоснежную твердыню суши, которая вот‑вот будет завоевана и покорена. Нет, что за банальщина, а кроме того, он, похоже, из тех мужчин, которые, прежде чем лечь в постель, аккуратно складывают и развешивают свою одежду. Представить дальнейшее ей было трудно – на экране воображения начинали мелькать помехи. Настораживало и другое – в мужчине этом не чувствовалось сексуальности, по крайней мере в его отношении к ней. Это могло быть следствием перенесенных им страданий – словно все жизненные соки в нем вылились слезами. Но почему так случилось – теперь не важно. Так или иначе, в нем ощущалась лишь чувствительность, назойливая и липкая, как след семенной жидкости онаниста. Женщина на фотографиях тут исключалась бы также.

– Это все вы снимали? – спросила она, чтобы отвлечься от преследующей ее картины.

Он кивнул.

– Вы профессионально этим занимаетесь? Он пожал плечами.

– Иногда. А больше для удовольствия.

– Вы и теперь еще работаете?

– Да, конечно, – сказал он. – У меня множество дел.

Было ясно, что он ее не понял, но она ничего ему не сказала. В комнате все еще витал, разделяя их, призрак этой женщины.

– Она очень фотогенична. Сколько лет ей было, когда она умерла?

– Тридцать шесть. А эти фотографии я снимал незадолго до ее смерти.

У вас и другие ее фотографии есть?

Да.

– И много?

Он пожал плечами, словно затрудняясь ответить.

– Вы их храните вот как эти, развешанными в других комнатах?

Он кивнул. Не в тех ли они комнатах, за закрытыми дверями? Дом, превращенный в музей. Неудивительно, что ему так трудно забыть ее.

– Вы хороший фотограф. – Она помолчала. – Но вам, должно быть, мучительно постоянно видеть перед собой ее лицо.

Он не сразу нашелся с ответом.

– Было бы хуже его не видеть. Ну что на это скажешь?

– А можно мне и другие ее фотографии посмотреть? – Вопрос повис в воздухе.