– А можно мне и другие ее фотографии посмотреть? – Вопрос повис в воздухе. Вопреки бедственному своему положению, он был не из тех, кого можно торопить.

– Ну, может, как‑нибудь в другой раз. Завтра и послезавтра, подумала она. Другого времени у тебя не будет, помнишь? Так вот чем они, возможно, займутся в оставшееся время. Станут ворошить прошлое, болтая по‑английски и любуясь фотографиями покойной.

Они помолчали в неожиданно воцарившейся в комнате атмосфере спокойствия, умиротворения. При свете свечей он выглядел лучше – казалось, он почти расслабился, сбросил груз напряжения. Она сделала еще глоток вина. Даже после выпитого полбокала вино начинало чувствоваться – ударяло в голову, бурлило в животе. Одна из свечей у противоположной стены мигала, задуваемая сквозняком из щели в окне. Может быть, и здесь окно открывается, как и у нее в комнате, лишь чуть‑чуть? Не важно! Все равно она выберется отсюда, очутится в глухом безлюдном месте без денег и паспорта. Но не сегодня, подумала она. Сегодня я слишком устала, и ему надо дать расслабиться, почувствовать себя увереннее со мной, а мне надо выспаться одной.

Ей вспомнилась комната наверху, вспомнились замок на двери и то, что никакой стул ей не поможет, если он вздумает войти. Но пока что он этого не сделал, хотя возможностей у него было предостаточно. Она опять представила себе, как складывает он свою одежду. Но может быть, не все педанты педантичны так же и в сексе? Может быть, педант он лишь в работе с фотокамерой. Она представила себе, сколько раз он щелкал свою умершую супругу. Эту Паолу, сколько часов проводил он, поглаживая ее лицо, касаясь пальцами ее тела, щупая ее изображения в проявочной ванночке.

Конечно, вот откуда этот запах. Теперь она это поняла. Это был запах темной комнаты, где он проявлял фотографии, затхлый, душный запах, запах химикатов – проявителей, фиксажей. Он все еще не оставил этого времяпрепровождения, превращая негативы в ее портреты. Но если есть у него возможность бесконечно, вновь и вновь воскрешать жену, зачем понадобилось ему общество ее слабого подобия? Опять‑таки несообразность, очередная нелепость, бессмыслица. Слишком много вокруг нелепостей. И опять она ощутила страх. Она поставила бокал на пол.

– Мне хочется подняться наверх. Я не очень хорошо себя чувствую. От вина немножко замутило. – Он не сразу ответил, словно взвешивал ее слова, определяя, что важнее – ее нездоровье или условия их договора. Показалось ли ей это или на самом деле, в комнату опять вползла напряженность, вползла, пролилась, затопила все, словно кто‑то отвернул кран. – Думаю, это последствия отравления сказываются. Завтра все пройдет, – осторожно проговорила она.

– Конечно. – Он встал. – Я понимаю. Я провожу вас наверх. О, совсем забыл, сперва я должен сделать вам один подарок.

Наклонившись, он сунул руку под большую диванную подушку и вытащил оттуда маленький сверток в серебряной бумаге.

Она опасливо взяла его в руки.

– Разверните его. Это поможет вам заснуть. Она вдруг испугалась, что подарок окажется неприличным – какой‑нибудь интимный предмет из их прошлого, которое ей теперь предстоит с ними разделить. Вспомнился лак для ногтей и гардероб с чистыми, отутюженными нарядами. Господи, только бы не белье, подумала она.

– Разверните. Пожалуйста.

Она осторожно надорвала клейкую ленту и стала разворачивать бумагу. Под мягкой прокладкой внизу пальцы нащупали острое ребро какого‑то предмета. Прикосновение что‑то напомнило, включив механизм памяти, и внезапно она поняла. Она быстро разорвала остатки прокладки, и на колени ей вывалилась деревянная лошадка Лили – лошадка лежала боком, задрав вверх переднюю ногу.

– Видите, – сказал он. – Теперь вы поверите тому, что я сказал.