– Она англичанка по отцу и итальянка по матери, – нехотя проронил он.

– Ах, вот как. Значит, она говорила на обоих языках?

– Да.

– И английскому выучила вас она? Он кивнул.

– Она в этом преуспела. Он не ответил.

– На этом вы с ней и познакомились? Никакого ответа.

– Знакомство произошло здесь или в Англии?

Во время этой паузы негромкие звуки церковного песнопения, раздававшиеся в комнате, смолкли, перейдя в гулкую тишину. В лишенном божества пространстве сразу похолодало. Она заметила вдруг появившуюся в нем напряженность – словно съедающую, истончающую увесистый слой вежливости. Возможно это потому, что разговор теперь вела и направляла она. Наверное, так же было и в их отношениях с женой – он, напряженный и словно замороженный, и она, тщетно старавшаяся растопить этот лед. Тогда есть основания предположить, что в своем желании освободиться ей ничего не оставалось, как умереть. Шесть лет в этом оторванном от всех и вся доме, в полном безлюдье. Да это ж все равно, что быть погребенной заживо!

Она бросила взгляд на стоявшую в каминной решетке бутылку. Нет, слишком далеко. Не торопись, Анна, думала она. Другого случая, кроме од‑ного‑единственного, у тебя не будет.

– Знаете, Андреа, скажу вам откровенно – я вас боюсь, а в те минуты, когда не боюсь, я зла на вас, как черт. Больше всего на свете мне хочется домой к дочке. Но вы пообещали меня не тронуть и после нескольких дней, которые я проведу с вами, отпустить домой. А значит, предполагается, что мы будем находиться в обществе друг друга. Но притворяться, что я – это она, я не могу. Я могу быть только самой собой, понимаете? А для этого нам надо разговаривать, общаться. Иначе это бессмысленно. – Она помолчала, – Так почему же вы не хотите рассказать мне о жене?

Недовольно хмыкнув, он наклонился поднять бутылку, вынуть ее из решетки. Она проводила бутылку взглядом. Не паникуй, подумала она. Будут и другие случаи. Вытащив пробку, он наполнил два бокала. Один он протянул ей. На этот раз она взяла бокал и отпила из него глоток. Как и еда и одежда, вино это было первоклассным. Удобно, подумала она, иметь достаточно средств для любой своей безумной прихоти. Интересно, чьи это деньги – его или ее?

– Когда я увидел вас в лавке, я сразу понял, как вы поведете себя.

– И как же я себя повела?

Он все еще не поднимал глаз, устремив взгляд на бокал, так, словно разговор этот смущал его.

– Как она. С ней я тоже познакомился в этой лавке, где продавалась лошадь. – Он пожал плечами. – Тогда там продавались другие вещи, солиднее – книги, учебники. Она только‑только перед тем приехала во Флоренцию. Она выросла в Лондоне, но отец ее умер, и она вернулась домой, чтобы быть поближе к матери. Мы разговорились. Ее английский был безукоризненным. Я знал этот язык из школы и по бизнесу, но я хотел усовершенствоваться в нем. Она вызвалась меня обучить. Давать мне уроки разговорного английского. Я был неважным студентом. – Он помолчал. – Усовершенствование моего английского заняло много времени. Достаточно для того, чтобы и ей влюбиться в меня.

Впервые он сказал нечто, что можно было интерпретировать как шутку. И это чуть ли не поразило ее. Она пытливо вглядывалась в его лицо. Отсутствие ее реакции заставило его поднять на нее взгляд, в котором промелькнула тень улыбки. Может быть, этим он ее и взял? Юношеской застенчивостью, таившейся в этом большом грузном мужчине? Сказанного ей показалось недостаточно. Она так и видела их, склонившихся над книгой; ее, поправляющую неподатливые звуки его речи. Секрет произношения зависит от формы рта. Могло ли повторение одних и тех же четких английских гласных бросить их в объятия друг друга? Почему бы и нет? От природы он скорее сдержан, нежели экстравагантен, в нем больше английского, чем в самих англичанах.