– Я рассказала ей, что ты мне утку выиграла, – добавила она, видимо полагая, что это меня взбодрит.

– Не я же выиграла! Выиграла ты!

– Да, но ты помогала мне держать сетку.

– А насчет панды ты сказала? Она кивнула.

– Вот, наверное, поэтому голос ее и был таким печальным. Она услышала обо всем этом и пожалела, что не была с нами, не веселилась, как мы.

– Да. – Она взвесила сказанное. – Наверное, ей этого хотелось. Что ж она не приезжает домой?

– О, она приедет, дорогая, обязательно приедет.

Мы еще посидели немного. Она высвободилась из моих объятий, и теперь я не могла сказать, что она чувствует. Я внезапно забеспокоилась, не делаю ли какой‑то ошибки.

– А когда твоя мама умерла – я хочу сказать, в детстве, когда ты была маленькой, – заговорила наконец Лили, по‑прежнему не глядя мне в глаза, а уставясь на ступени лестницы, – тогда ты скучала по ней?

Скучала ли я? Я вновь перенеслась в родительскую спальню: вот я стою там, глядя на то место на кровати, где обычно спала мама, и покрывало там такое гладкое, блестящее, как море в штиль, и на секунду я опять почувствовала разверзшуюся внутри меня дыру.

– Да, – ответила я. – Я очень по ней скучала. Но твоя мама, Лили, не умрет. Она просто немного задерживается.

Мы еще посидели с ней. Все слова, что приходили мне на ум, казались фальшивыми и ненужными. Я чувствовала, как подрагивает в моей руке ее ручка. Помоги ей, Стелла. Придумай, как это сделать.

– Хочешь, остаток ночи будем спать вместе? – спросила я, крепче прижав ее к себе. Может, это поможет заснуть?

Я не ожидала, что она согласится, но она согласилась, и, сгребя ее в охапку, я понесла ее наверх по лестнице.

Отсутствие – Воскресенье, утром

В середине ночи он отпер дверь ее комнаты.

Она лежала в постели, приобняв рукой лошадку. Она не спала.

После его ухода она долго вспоминала и проигрывала их беседу – так влюбленный ищет тайные смыслы в словах, сказанных при первой встрече. Не помогло. Чем больше времени проводила она в его обществе, тем большую зыбкость и неустойчивость чувствовала. Чем меньше он говорил, тем подозрительнее она становилась, и с каждым новым его признанием она все меньше верила ему. Впрочем, женщина действительно была. Это подтверждали снимки. И между ними существовали какие‑то отношения, это было совершенно ясно, хотя отношения вовсе не те, о которых он говорил. Старомодное ухаживание, счастливое супружество, печальная кончина – в наши дни даже романы и то не так слащавы. А если это было правдой, зачем так долго уверять ее в этом? Здесь и заключалась странность. Все произошедшее – ее умыкание, плен, его гостеприимство – говорило ей об одержимости, но кем? Ею или умершей? Для чего она ему понадобилась – в качестве замены или просто как свидетель? Могло показаться, что ему надо уверить ее в чем‑то, чтобы увериться самому. И она подозревала даже, что в известном смысле он не слишком ею интересуется, глядя не на нее, а скорее сквозь. Может ли это означать, что он собирается сдержать слово и отпустить ее? И сдержит ли свое слово она – подождет ли покорно, пока он ее отпустит? Ответы на оба вопроса казались очевидными.

Но, так или иначе, спать сегодня ей не придется. Еда сделала свое дело, преобразовав дневную потерянность в беспокойство и энергию. Она еще и еще раз обежала комнату в поисках чего‑то, что могла пропустить. Исчерпав таким образом все возможности спальни и ванной, она погасила свет и забралась в постель, где, глядя на потолок, мысленно обследовала уже весь дом, пробуя окна и двери, дергая замки, и наконец выбиралась на свободу, пока воображаемый он спал над своими пузырьками с проявителем.