Возможно, я пыталась собственными силами как‑то решить загадку – как случилось, что в том же самом доме, в той же самой комнате, на той же самой постели была мама, и вдруг ее нет? Возможно, мне необходимо было самой исследовать образовавшуюся пустоту. Теперь, по прошествии времени, мне кажется, что психику мою не слишком искорежила эта история. Тогда в просвещенной среде было принято считать, что о горе надо говорить, и это поможет пережить его. Как мне известно, отец тоже показывал меня специалисту – по‑моему, я помню лицо этой женщины, с которой я говорила, а вернее, она говорила со мной, помню рисунок обоев в ее кабинете, а может, фантазия моя лишь расцвечивает, приукрашивает деталями рассказанное мне позже. Помогла ли мне психотерапия, не знаю. Мне кажется, я сама со временем нашла способы исцеления, о которых отец мой понятия не имел. Но по крайней мере он пытался мне помочь.

С тех пор, как он рассказал мне об этом – а было это лет десять назад, – дети стали видеться мне чем‑то подобным комнатным растениям в горшках – слабыми ростками, за которыми нужен постоянный уход: не подопри росток вовремя, дай ему слишком мало или слишком много подкормки – и эмоциональное развитие его на долгие годы будет подорвано. Вот она, тирания фрейдистских идей! Мне кажется, в частности, из‑за этого мне никогда не хотелось иметь собственных детей. К счастью, Анна проявляла тут всегда большую уравновешенность. Она считала, что комнатные растения весьма жизнестойки и что дети гораздо гибче, чем считают авторы книг по педагогике. Кажется, моя мама тоже так считала, и проживи она со мной подольше, я тоже бы это усвоила.

Если бы только было возможно вспомнить, как я чувствовала тогда потерю, вспомнить ее настоящий вкус, а не только тягостные дни без мамы! Наверное, отсутствие памяти явилось оружием против боли. Именно ее я сейчас боялась. Боялась, что потеря Анны отзовется во мне и чем‑то большим, чем‑то давно уже похороненным, ушедшим на дно. Не потому ли я предпочла верить, что по телефону действительно звонила Анна? Ведь допустить другую возможность было слишком страшно.

– Знаешь, когда я была маленькой, я тоже иногда приходила среди ночи в спальню мамы и папы и садилась на их постель, – сказала я, поглядывая вниз, в холл, где на столе стоял телефонный аппарат.

Ей мои слова понравились. Должно быть, я на это и рассчитывала.

– А зачем?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Наверное, чтобы удостовериться, что они там.

– Твоя мама умерла, да?

–Да. Но тогда она была жива, – сказала я; мгновенно и чудесно воскресшая мать в целях собственного спокойствия и спокойствия Лили.

Она замолчала. Может быть, я напугала ее?

– Она была хорошая?

– Моя мама? О да, думаю, что она была хорошая.

– Ты скучаешь по ней?

Не стоит переусердствовать и лгать слишком много. Лили все равно распознает ложь.

– Ну, по правде говоря, я ее теперь плохо помню.

– Почему?

– Потому что умерла она уже давно. – Сколько тебе было лет тогда?

– Лет... ну, я была гораздо старше тебя... мне было почти десять.

– Десять. И ты ее не помнишь? У тебя, наверное, очень плохая память, Эстелла!

– Да, – с усмешкой призналась я. – Наверное!

Она немного придвинулась ко мне, так что теперь я ощущала возле своей ноги ее теплую ножку. Я обвила рукой ее плечи. Она прижалась ко мне. Я почувствовала, как внутри у меня распускается какой‑то комок. Мы сидели, глядя в темноту лестничного пролета с его темными тенями. Я думала о смерти и желала подальше отогнать ее от нас обеих.

– Ты не боишься сидеть вот так одна в темноте? Она покачала головой.

– Мама говорит, что темнота пугает нас только потому, что мы не кошки.