Было тихо. Через закрытые, несмотря на теплый день, окна звуки со двора слабо доносились сюда, наверх. Кауш взглянул в окно. Во дворе шла своя жизнь. Группа наголо остриженных людей разгружала грузовик с капустой; в углу вспыхивали огоньки электросварки. Он перевел взгляд повыше, через дорогу, туда, где высился корпус студенческого общежития. Девушки, далеко высунувшись из настежь открытых окон, оживленно болтали; голосов он не слышал, но по смеющимся лицам понял, что говорили они о чем-то веселом.

Откуда-то снизу послышались тяжелые шаги. Подкованные металлом сапоги гулко отдавались в тишине. Казалось, что поднимался по лестнице один человек, однако их было двое. В кабинет вслед за Краусом вошел выводной контролер. Доложив, что подследственный доставлен, он удалился, оставив дверь полуоткрытой.

Краус исподлобья рассматривал незнакомого ему Гальдиса.

— Садитесь. Моя фамилия Гальдис, прокурор-криминалист прокуратуры республики. Со следователем Каушем вы уже знакомы. Ставлю вас, Краус, в известность, что показания записываются на магнитофон «Комета», тип ленты два, скорость 4,7 сантиметра в секунду.

— Меня ваш магнитофон не интересует, — хмуро пробормотал арестованный, оглядывая кабинет. Его водянистые светлые глаза с покрасневшими веками, отвыкшие от солнечного света, подслеповато щурились. С тех пор, как Кауш видел его в последний раз, он похудел, что еще сильнее подчеркивала наголо остриженная голова, однако правильные черты лица не утратили благообразности.

— Мне поручено разобраться в вашей жалобе на имя прокурора республики, — продолжил Гальдис — Расскажите, на что жалуетесь.

— Я же написал…

— И все-таки, расскажите, не зря же мы пришли.

— В том, что я убил Сухову, я давно сознался, а тот майор, который допрашивал, стал пришивать мне какого-то Зильберштейна. Мало ли чего, что я у него зубы ставил. И еще плащ простреленный милиция в Заднестровске нашла. Допытывался, чей это плащ да почему прострелен. Откуда мне знать… — Краус говорил раздраженно, вызывающе. — А завтра еще чего-нибудь приклеят. В Москву напишу, голодовку объявлю! — в его голосе послышались истерические нотки.

— Спокойнее, спокойнее, разберемся.

Гальдис говорил миролюбиво, не желая потерять контакт с подследственным, и переменил тему, чтобы уточнить некоторые обстоятельства убийства Суховой. Подследственный отвечал подробно, жаловался на притеснения, обиды с ее стороны. О том, что произошло, не слишком сожалел. Опять перечисляя дела, которые ему «вязали», Краус ни словом не обмолвился о Розе Зоммер. Своей «забывчивостью» он как бы уходил от тяжкого обвинения, она была красноречивее всяких слов.

— Хорошо, Краус. Мы знаем, ни к зубному технику, ни к тому плащу вы не имеете никакого отношения. Речь не об этом…

Но Гальдис вовсе не был убежден в непричастности Крауса к этим преступлениям. Однако сейчас для него было особенно важно раскрыть убийство девочки. Дальнейшее расследование показало, что Краус и в самом деле не имел отношения ни к зубному технику, ни к простреленному плащу.

— Скажите, Краус, вы запомнили, что написано у входа в тюрьму?

Краус что-то неразборчиво пробурчал.

— Тогда я вам напомню: там написано, что явка с повинной смягчает наказание.

— Так я уже покаялся, чего вы хотите? — прохрипел он.

— Не прикидывайтесь простачком. — Голос прокурора-криминалиста звучал жестко и повелительно. — Ответьте лучше, почему вас не было на работе в тот день, когда исчезла Роза Зоммер? И что произошло между вами и ее отцом?

— Вы и это знаете? Продал, значит, падла, — злобно прошептал Краус.