Он разложил свою библиотеку. Еще никогда и нигде он не чувствовал себя так хорошо.

До появления малыша надо было как следует прибраться. Муж с женой сами покрасили двери и оконные рамы, высадили у входа розы и клематисы, перекопали сад и кое-что в нем посадили.

Чтобы как-то заполнить большие белые стены, он расписал их картинами.

А когда все было закончено, они сели и с удовольствием полюбовались на дело своих рук.

— До чего ж здесь прекрасно! Теперь мы готовы к приходу маленького.

— Представляешь, как ему будет приятно видеть с первых же дней жизни столько рисунков.

Они ждали и надеялись, долгими весенними вечерами говорили только о ней (или о нем), гадали, кто же это будет, а жена больше думала о том, какого цвета волосы будут у малыша, пусть будет белокурый и пусть будет похож на его сына, который ей так нравился.

И она сама, и вся ее родня питали непонятное пристрастие к блондинам, трудно сказать, по какой причине, то ли потому, что белокурые волосы — это свет, тогда как черные, Бог весть почему, напоминали им о тьме. Они полагали, будто все блондины непременно хорошие люди, они дурно отзывались о евреях, хотя мать жены Акселя с отцовской стороны была еврейкой, а родня по материнской линии, где были сплошь голштинские крестьяне, слово «еврей» произносила как ругательство, а уж тесть Акселя, тот и вовсе был антисемитом. Но когда Аксель посмеялся над столь нелепыми взглядами, жена ответила ему: «Тебе не следует над этим смеяться, мы и сами такие будем!»

И вот наконец майским днем, когда ярко сияло солнце, еще неведомый странник заявил о своем предстоящем появлении, и после двенадцати мучительных часов выяснилось, что это девочка, причем отнюдь не темноволосая.

Эту идиллию можно бы считать полной, однако вместо того ей пришел конец.

Дело в том, что малышке не по душе пришлось ее пребывание в юдоли скорби, а потому она и кричала дни и ночи напролет. Кормилец нанимали, кормилицам давали расчет. Пять женщин прошли через этот маленький дом, и каждая ухаживала за ребенком на свой лад. Отец выглядел как преступник и только всем мешал.

Жена заявила, что он совсем не любит ребенка, а это глубоко ее огорчает и заставляет страдать.

Зато сама она превратилась в мать — мать, и больше ничего. Она перенесла ребенка к себе в постель, она могла провести большую часть ночи, сидя на стуле и восхищаясь прелестью спящей малютки. Время от времени его тоже призывали восхищаться, он же находил прекрасной не девочку, а мать, когда та с блаженным видом углублялась в созерцание дитяти.

Но тем временем на горизонте начали сгущаться тучи. Народ в округе был чрезвычайно набожный, и неуемный крик ребенка дал повод к пересудам. Все любопытствовали, окрещен ли он.

По закону ребенку полагалось принять веру отца, но, поскольку родители относились к этому весьма безразлично, они сколько можно оттягивали крещение как дело второстепенное, тем паче, что ни одного католического священника поблизости не было.

В постоянном крике ребенка и впрямь было что-то болезненное, и, когда соседи начали шушукаться, к ним заявилась бабушка и потребовала немедля окрестить дитя.

— Люди недовольны, они даже пригрозили закидать дом камнями.

Молодые маловеры этому не вняли и только посмеялись.

Но ропот нарастал, какая-то крестьянка даже исхитрилась углядеть в саду нечистого, и вообще этот незнакомый господин не иначе как атеист.

Как можно было подозревать, здесь не обошлось без подстрекательства.

Словом, разговоры, брожение умов не прекращались; теперь, встречая на своем пути еретика, люди смотрели в сторону.

Наконец от стариков поступил ультиматум:

— Либо ребенок будет окрещен в католическую веру в двадцать четыре часа, либо пусть семейство убирается за Бельт.