– По мне, старый негодяй может отправляться в ад! – отрезал Кальдер. – Прости Энн, я знаю, что ты преданная дочь, и это прекрасно. Но я уже по горло сыт его оскорблениями и больше их слышать не желаю.

Однако совсем вскоре, по дороге домой, Кальдер начал жалеть о брошенных им в горячке обвинениях, и в первую очередь его тревожили слова «старый негодяй», тем более что доктор был в чем-то прав. Кальдер мысленно воспроизвел последние недели своей жизни: барахтанье в бурных волнах потока ценных бумаг, оскорбление, нанесенное Джен Карр-Джонсом, имитацию расследования этого дела, уход Ники. Все, кроме истории с Ники, было страшно далеко от реальной жизни. И ни одно из этих событий не радовало. Но будь он проклят, если позволит кому-то диктовать, как следует жить.

С болью в сердце он подумал о маме. Будь она жива, все было бы по-другому. Отец, конечно, всегда был узколобым моралистом, но до гибели в автомобильной катастрофе мама своей бесконечной добротой и любовью согревала ледяную атмосферу дома, лед оставался только на поверхности. Она часто объединялась с детьми, чтобы противостоять диктату мужа, и тот был вынужден закрывать на это глаза. А потом она умерла. Двенадцатилетняя Энн долго не могла прийти в себя, проводя в рыданиях ночь за ночью. Но отец и сын приняли катастрофу достойно – без слез и душевного надрыва. Атмосфера в семье стала еще холоднее. Холод проник в глубину, превратившись в вечную мерзлоту.

Кальдера всю жизнь преследовала мысль, что он в каком-то смысле стал виновником смерти матери. А если быть более точным, то он не сделал того, что она просила его сделать. Если бы он тогда ее послушался, то она осталась бы жива. С тех пор прошло почти двадцать лет, но Кальдера продолжали тревожить проблемы причины и следствия, ответственности и вины. За все эти годы он так и не нашел на них удовлетворительных ответов. Мама тогда попросила его приехать из школы на автобусе, но ему пришлось вернуться в класс, чтобы прихватить забытое домашнее задание. В итоге он всего лишь на минуту опоздал на автобус. Он позвонил домой из автомата, и мама, бросив все дела, поехала за ним. Ей надо было торопиться, поскольку еще предстояло забрать Энн после урока музыки, поэтому она очень быстро вела машину по узкой дороге. Какой-то сельскохозяйственный рабочий, приняв пива за ленчем, гнал свой грузовик в противоположном направлении. Они встретились на слепом повороте. Кальдер прождал в школе до восьми вечера. В конце концов за ним заехала мамина подруга.

Он шлепнул ладонью по рулю «мазератти» и, наверное, в тысячный раз прошептал: «Если бы я…»

7

Кальдер наблюдал, как Джен зигзагами продвигается через дебри столов торгового зала к своему рабочему месту. Девушка шла, гордо выпрямившись, и по ее лицу нельзя было прочитать, что она чувствует.

Кальдер почему-то сразу решил, что у нее скверные новости.

– Итак? – начал он, когда Джен заняла свое место.

– Сибирь, – буркнула, не глядя на него, Джен.

– Что?

– Они ссылают меня в Сибирь.

– Что это значит?

– Не хочу об этом говорить.

Кальдер посмотрел в сторону группы деривативов: трейдеры имитировали бурную деятельность, бросая время от времени взгляды на Джен. Карр-Джонса среди них не было – скорее всего он отправился выслушать результаты расследования.

– Перестань, – поднимаясь с кресла, сказал Кальдер. – Пошли.

– Куда?

– На воздух.

Девушка последовала за ним. В полном молчании они пересекли Бродгейт-серкл и зашагали к Эксчендж-плейс, небольшой площади слева от железнодорожной станции Ливерпуль-стрит, где уселись на мраморную глыбу, расположенную рядом с большим бронзовым изваянием женщины.