Глаза Аннабел опять наполнились слезами: ее растрогало сочувствие молодого человека. В дверях на Джорджо налетели наконец-то появившиеся представители прессы и, не удостоив его словом, волною хлынули в гостиную. Там взгляду их предстала Аннабел в приличествующей обстоятельствам позе, окруженная соседями, которые, внезапно замолчав, стояли и сидели, кто сжимая руки, кто широко раскинув их, как бы моля о жалости, кто скрестив на груди, кто стиснув в порыве отчаяния горло, кто сокрушенно подперев ладонью голову, кто еще каким-либо найденным по наитию способом давая понять вновь прибывшим, как близко принимают они к сердцу горе осиротевшей женщины, и все это с такой выразительностью, словно сцену готовили и репетировали несколько недель. Весьма рискованно, чтобы не сказать невозможно, было бы в присутствии такой свиты задать Аннабел неделикатный или враждебный вопрос и с неуместной настойчивостью растравлять ее душевную рану. Движением ресниц она смахнула слезинки, порывисто перевела дыхание, взглянула на малютку и вздохнула.

— Как вы чувствуете себя, Аннабел?

— Мне холодно. Меня знобит.

Джорджо отправляют за шерстяной шалью.

— Миссис Кристофер, вы когда-нибудь подозревали, что ваш муж намерен это сделать?

— Что сделать? — тихо спросила она. — Ведь это был несчастный случай.

V

На рассвете Аннабел лежала в маленькой спальне рядом со спящим ребенком и прикидывала в уме, что может ее ожидать.

Встреча с прессой прошла прилично. Не хорошо, но прилично; и если вспомнить, как склоняют имена других кинозвезд, то свое, пожалуй, она на время сберегла. Ведь все решают первые сообщения. Раздувать из новости скандал начинают одновременно с ее обнародованием; так сразу задается тон на несколько ближайших дней, самых опасных для репутации знаменитости.

Два года назад среди знакомых Аннабел была юная знаменитость, молоденькая бельгийская актриса, о странностях которой любили писать журналисты. Девушка отличалась строгой нравственностью, у нее не было любовников и были компаньонки; она носила платья ниже коленей, с рукавами и глухим воротом и произнесла однажды речь, в которой осудила контроль над рождаемостью. Она снялась в роли медсестры Кэвелл и вслед за тем Жанны д'Арк. И хотя ее представили публике не так умело, как Аннабел, репутация которой была прочнее уже потому, что не служила объектом шуток, все же, казалось, карьера кинозвезды была ей обеспечена. Все рухнуло после того, как она сдуру вызвала полицию, обнаружив в своей спальне студента. Проснувшись ночью от шума, девушка включила свет, заглянула под кровать и увидела ухмыляющуюся рожу. Студент сделал это на пари, однако в полиции сказал совсем другое, и, хотя дело замяли, молодой актрисе уже не удалось встать на ноги

Обо всем этом раздумывала Аннабел, после того как журналисты, а вслед за ними и соседи ушли из квартиры. Она чувствовала, что вела себя так, как нужно. Ей повезло, что среди репортеров не оказалось Курта — того недоброжелательного, белобрысого журналиста, что заходил во время вечеринки.

Ее знобило; это был внутренний озноб, избавиться от которого невозможно. Она лежала на кровати, рядом спал ребенок, а в просветах жалюзи белел рассвет. Ей вспомнилось, как в гостиную с воплем влетела Гельда и заметалась среди операторов и репортеров, выставив порезанную ладонь и пачкая кровью свое безобразное желтовато-бурое платье. Миссис Томмази взвизгнула. Доктор потребовал несколько чистых носовых платков и повел девочку в ванную, чтобы промыть ей руку. Тревога оказалась ложной. Аннабел привстала, собираясь пойти помочь, но ее усадили насильно. Маленький Карл заплакал у нее на руках. Его тут же взяла соседка, потом другая, и вскоре развеселившийся мальчуган уже переходил с рук на руки, как водится в Риме. Операторы накручивали камеры, словно шарманки, теребили их, как гитаристы. Перекрывая общий шум, вдруг прозвенел вполне отчетливый голос Гельды.