В десятом часу утра заявился Билли с грудой газет. Аннабел встревоженно приподнялась. Он сказал:

— В газетах пока все как надо.

— Уходи. Ко мне должны зайти соседки. Я не хочу, чтобы они тебя тут застали.

— Почему?

— Начнутся сплетни. Пока все идет как следует. Положи сюда газеты. Сейчас накормлю Карла, он сегодня долго не встает, не спал всю ночь. Я сама всю ночь глаз не сомкнула. Поскорее накормлю его и тотчас в отель. Не могу здесь оставаться. Уходи же.

Она сдернула со спинки кровати халат и собиралась встать.

Билли сказал:

— Ну вот, опять плохое настроение.

— С чего бы ему быть хорошим?

— Не вставай. Я приготовлю для мальчика еду, а тебе сварю кофе. Если сюда придут, я их впущу и скажу все как есть.

— Что?!

— Скажу правду. Что я друг Фредерика и пришел тебя проведать. Чем это тебе не нравится?

— Да нет, пожалуй, про тебя можно сказать, что ты друг Фредерика.

— Я и был его другом. Как приготовить мальчику еду? Вообще-то, жаль его будить.

Когда Билли вернулся, она переодевала ребенка, а тот хватал длинные пряди ее волос и тянул к себе. Перед Аннабел лежали развернутые на первой странице утренние итальянские газеты, и, одевая ребенка, она пробегала глазами заголовки и заметки. Даже когда Карл, таская ее за волосы, нагибал ей голову вперед или набок, она умудрялась высмотреть на столбцах очередной статьи, что пока еще чиста. Все цитировали ее слова: «Я не верю, что это самоубийство», или «Я никогда не поверю, что это самоубийство», или «Фредерик был не из тех, кто кончает с собой». Она припомнила, что и в самом деле во время встречи с журналистами снова и снова повторяла эти слова, вызывая горячее одобрение соседей, и порадовалась, что, несмотря на все переживания, не потеряла голову.

— Эти первые выпуски самые важные, — сказала она. — Другие обычно подхватывают заданный тон. А тон определяет все.

Билли взял в руки газету и вслух перевел на английский:

«Что бы вы там ни говорили, меня никто не убедит, что это самоубийство», — произнесла миссис Кристофер, бледная и...»

— Это истинная правда, — сказала Аннабел.

Только когда они снова очутились в еще не прибранном после отъезда Кристоферов номере гостиницы, Билли сказал ей о письмах, написанных Фредериком накануне самоубийства.

Мальчик спал в детской кроватке, которую опять принесли в номер. Из всех гостиничных вещей одну только эту кроватку убрали из комнаты за время отсутствия Аннабел. Кое-что из багажа тоже оставалось в номере. Фредерик должен был перевезти отсюда на квартиру упакованные чемоданы.

— А мне казалось, я их заперла, — сказала Аннабел.

Замочек одного из чемоданов был раскрыт. Она потрогала второй. Он щелкнул и раскрылся. Другой чемодан оказался запертым.

— Наверное, забыли снова запереть на ключ, — заметил Билли.

— Кто забыл? О ком ты?

— Полицейские. Я думаю, они хотели узнать, не найдется ли в его вещах какой-либо улики. Наркотиков, писем — словом, чего-нибудь, что может навести на след.

— Какая наглость. Я пожалуюсь в посольство. Они...

— У тебя ничего не получится, — сказал Билли. — Самоубийствами занимается уголовный суд. К тому же бывают случаи, когда людей доводит до самоубийства шантаж или какая-нибудь угроза. Полиция обязана все выяснить.

— Но у них не было ордера на обыск, — сказала Аннабел.

— Допустим, — сказал Билли.

— Да и что они, в конце концов, могли найти? Ты думаешь, он держал здесь письма от своей девицы?

Хлынул дождь; она пошла закрыть окно и увидела, как на другой стороне улицы сидят в кафе под тентом, развалившись на стульях, молодые люди, девушки, женщины ее лет, пьют эспрессо, едят мороженое, и, судя по всему, ничто, кроме дождя, их не тревожит.