— Это стеклышко, о которое я порезалась, осталось после вашей вечеринки, миссис Аннабел. Зачем ваши друзья перебили все рюмки и устроили такой кавардак? Ой, я всю руку изрезала, всю-всю... смотрите, и здесь тоже.

Прильнув к камере, кинооператор навел прицел на Аннабел.

— Ваш муж не одобрял ваших друзей? Не потому ли он?..

Тут доктор потащил девчонку прочь, и семейство удалилось вместе с замыкавшей шествие взволнованной миссис Томмази. И опять посыпались вопросы, такие заурядные и безобидные, что, отвечая, Аннабел не замечала спрашивающих, будто их и не было на свете, будто сами по себе звучали в воздухе почтительные, вкрадчивые голоса.

— Вы так и не нашли какой-нибудь записки или письма?

— Нет, ничего такого. Ведь наши вещи все еще в отеле. Сюда мы привезли очень немногое.

— Вы видели сегодня вашего мужа?

— Да, конечно. Но, простите, я в таком состоянии... и... мне нужно уложить ребенка. Я никогда не поверю, что это самоубийство. Никогда.

— Какие у вас планы на будущее? Ваш новый фильм...

— О, об этом я еще не думала. Я еще ни о чем не думала... Я так потрясена.

Тут в беседу вмешались соседи и, делая репортерам умоляющие и угрожающие знаки, загалдели о том, как мужественно она переносит такое страшное несчастье. Из всех журналистов лишь человека два, самых молодых, самых смуглых и самых настырных (представители европейских газет), казались разочарованными и поглядывали друг на друга, недовольно пожимая плечами, но даже их заставил присмиреть вид достойного собрания с Аннабел и младенцем в центре, похожего на ожившее полотно Гольбейна, где изображена семья со всеми чадами и домочадцами.

И вот все они ушли, и за окном занимается утро. Рядом спит ее мальчуган.

Какой-то репортер спросил:

— У вас была сегодня вечеринка?

— Нет, — рассеянно пробормотала Аннабел с таким видом, словно и не поняла вопроса.

Другой сказал:

— Вы отправили гостей домой, когда узнали о несчастье, миссис Кристофер?

Камеры придвинулись.

— Какая вечеринка? Никакой вечеринки не было.

Соседи молчали, согласные с тем, что иные подробности и впрямь не идут к делу и только нарушают bella figura *. Возможно, они умолкли слишком внезапно, слишком дружно, так как опасный вопрос подхватили вдруг и тут и там, и со всех сторон обрушилось:

— Говорят, трагедия произошла, когда здесь праздновали новоселье...

— Откуда взялось битое стекло? Та девочка сказала...

— Я думаю, это сплетня. Одна из тех, что появляются сами собой. Откуда стекло, я не знаю. Может быть, я сама разбила рюмку. Доктор дал мне что-то выпить, когда я... когда он... сказал мне... Конечно, к нам могли зайти друзья, но как раз сегодня никого... Миссис Томмази была так любезна и подобрала осколки... Наверное, я уронила... Не знаю... Видите ли, меня повезли в больницу, опознать...

— Да, да, конечно, миссис Кристофер...

— Да...

— Да...

— Вы так много перенесли...

Она и в самом деле перенесла немало. Не сомкнула глаз всю ночь и лихорадочно соображала сейчас, как предупредить Фредерика, чтобы он молчал о вечеринке. В ближайшие дни им придется очень внимательно следить за каждым своим словом. Если оба они в один голос объявят, что вечеринки не было, люди не поверят тем, кто станет утверждать, что на ней присутствовали. И вдруг ее кольнуло промелькнувшее в сумбуре мыслей сознание; Фредерика нет в живых, на днях выяснится причина самоубийства, и выпутываться ей придется, не рассчитывая на его поддержку, потому что он улизнул, как делал не раз за последнее время. Закрыв глаза, она подумала, что Фредерик, слава богу, теперь уж не проболтается о вечеринке, потом о том, как он коварно поступил, приурочив к ней свое самоубийство.