В одну ночь прокуратура лишилась десятков свидетельских показаний, сотен фотографий, массы вещественных доказательств и всякого компромата, которого хватило бы на несколько уголовных дел. Восстановить подобный материал в полном объеме было невозможно, и для восстановления в любом случае потребовалось бы множество людей и несколько месяцев усиленной работы. К тому же дела исчезли за день до их передачи в суд, и было неизвестно, как поведут себя перепуганные свидетели на новом витке разбирательства.

Дела из сейфа исчезли не без помощи мэра, которому Николай Радченко за услугу передал двести тысяч долларов. Пропажа произошла в тот самый вечер, когда на первом этаже здания прокуратуры чествовали главного прокурора области. Ни в то время, ни позже никому и в голову не могла прийти крамольная мысль допросить в качестве свидетелей мэра города и прокурора области.

Николай Радченко со смехом высказывал смелое предположение, что прокурор области действовал заодно с мэром. В его предположении имелся свой резон. Чем не версия — после качественного фуршета прокурор в обществе мэра зашел в свой кабинет и без всяких вопросов, возможно за умеренную плату, передал дела городскому голове, который немедленно засунул папочки в мешок и откланялся.

Гордеев прикрыл глаза. Сейчас он выглядел по-настоящему раздавленным. Угрюмый усмехнулся — жалости он не ощущал. Разве возможно почувствовать жалость, когда под крепким каблуком сапога трещит головка гадюки? В такой ситуации испытываешь только гадливость.

Наконец мэр открыл глаза.

— Надо позвонить прокурору. Так будет правильнее.

— Звони, если так считаешь, — разрешил Угрюмый.

Гордеев тяжело передвинулся к телефону, помедлив, взял трубку и набрал номер.

— Захарыч, — неожиданно бодро произнес мэр, словно не он только что метался в отчаянии по комнате. Достаточно было взглянуть на его лицо, покрытое красными пятнами, чтобы понять, с каким усилием ему дается такой тон. — У меня к тебе необычная просьба… Да нет, бабы тут ни при чем… Тут совсем другое дело. Нужно перевести Крота, Серого и Цыгана в тот СИЗО, который на выезде из города. Запомнил?.. Говоришь, как забыть таких гавриков? Ха-ха-ха! Мне самому смешно. Для чего? Я тебе потом все объясню, но нужно сделать это срочно. Нет, не завтра, а сейчас! Вот именно. Значит, через пятнадцать минут? Вот и лады.

Гордеев с облегчением бросил трубку.

— Ну что, теперь, надеюсь, я свободен? Больше Коляну от меня ничего не надо?

— Разумеется, Павел Несторович. Извини, что так получилось со всеми этими наездами, с криком, но по-другому было нельзя. Сам понимаешь, работа у нас "такая нервная. Живем как можем, крутимся потихонечку, жрем друг друга и, что самое страшное, получаем от всего этого удовольствие. Такое паскудство вокруг, что не приведи Господь! А хочется, знаешь ли, света, добра… Но вот не всегда получается. Ты, Несторыч, не сердись на меня, я тебе кое-какой подарочек приготовил.

— Знаю я ваши подарочки, — вспылил Гордеев, — потом они мне все боком выходят!

Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы обрести прежнюю уверенность в себе. Подобный начальственный голос в стенах мэрии был способен привести в смущение даже самого дерзкого посетителя, но у Федора гнев мэра вызвал лишь удивление, выразившееся в легком пожатии плечами.

— Ты ошибаешься, Павел Несторович, на сей раз тебя ожидает особенный подарок. И главное, что он тебя ни к чему не обяжет. Да, кстати, куда же он подевался?

Угрюмый обескураженно похлопал себя по карманам.

— Ведь совершенно точно помню, что я его брал. Тьфу ты, черт! Он же у меня в кейсе! А где же мой кейс? Вот он, родненький.

Щелкнули замки кейса. Угрюмый вскинул руку. На Павла Несторовича хищно смотрел ствол револьвера «митчелл» образца 1991 года.