Неугомонная Инесса тут же поспешила дополнить ее высказывание собственным мнением, как обычно, сдобрив его грубоватой шуткой:

— Полностью с тобой согласна. Мужчины не должны влиять на нашу жизнь и наш выбор. Тем более, в творчестве. Ты не должна хоронить свой талант в стиральной машине и в кастрюлях. У тебя другая планида. Но на твоего кандидата в мужья хотелось бы взглянуть. Думаю, что девочки меня тоже поддержат. Определим, насколько он тебе подходит. Может быть, даже позволишь его опробовать, чтобы ошибки не вышло?

— Где опробовать? В постели? — мрачновато переспросила Анна и неодобрительным взглядом обвела поклонниц-неофиток, явно выбивавшихся из правильного сценария встречи с кумиром.

— Ну, я бы не возражала, — храбро продолжила заготовленную партитуру Инесса, пожимая плечами. — Во всяком случае, в постели мужчина лучше всего открывает свою сущность. Если, конечно, не считать посягательство дамы на его портмоне.

Остальные пассивные участники словесного поединка потупили глаза, скрывая истинные мысли.

— Ну что ж, — весьма неискренне и натянуто улыбнулась Анна, отметавшая любые посягательства на самое святое и сокровенное, даже в шутку. Она хорошо представляла, что произойдет, если Инесса затем перейдет к описанию своих представлений о том, как будет складываться жизнь писательницы и ее мужа. Воображение у нее богатое, словарный запас тоже, при минимальной тактичности. Например, обрисует, как Анна восседает верхом на изнемогающем от сексуальных трудов муже, с блокнотом в руках, пытаясь максимально точно описать получаемые эротические ощущения.

Или, наоборот, как заброшенный муж, отчаявшись получить доступ к телу писательницы, найдет утешение на стороне. Обрисует по такому случаю душераздирающую сцену, в которой Анна восседает в кровати при включенном ночнике, где-нибудь в три часа утра, торопливо дописывая пришедшую в голову литературную идею в вытащенный из-под подушки блокнот. Доходит до описания очередной эротической сцены, машинально оглядывается в поисках традиционного импульса для вдохновения и только тут замечает, что мужа рядом нет. Еще раз недоверчиво смотрит на часы, упрямо показывающие все то же расположение стрелок. Потом опять на вакантное место рядом. Странно, если не сказать больше. И вдруг вспоминает, что его не было в этой постели уже давно. По крайней мере, больше недели. Боже правый! Стоит задуматься над тем, есть ли у нее все же муж? Или мужья существуют только в романах? Где же он, единственный, любимый и ненаглядный? Смахнув набежавшую слезу, она замечает на ночном столике уже покрытую пылью записку, в которой этот изверг сообщает, что… Что именно? Ну, скажем, что устал быть подопытным литературным кроликом. Устал от неухоженности бытия, от того, что некому заштопать носки, разогреть тосты с сыром и потереть спинку в ванной. И даже от однообразия проекции ее груди и бедер, а также цвета волос. В общем, ему нужна совсем другая. Другая во всем. А главное, не умеющая читать и писать. Далее Анна не стала фантазировать. Стало и так понятно, что такой разговор допустить нельзя. Иначе можно утратить уважение к себе, надолго стать объектом общих шуток и быстро потерять новоприобретенный ореол. Такого завершения встречи она не могла допустить. Поэтому специально перешла на суховатый канцелярский язык, в свое время усвоенный в лингвистическом центре.

— Будем считать, что творческая дискуссия прошла в целом плодотворно, выявив вместе с тем некоторое различие в подходах сторон в практике решения стоящих проблем. Это я о постели, Инесса, — на всякий случай пояснила она. — Никаких испытаний. Это исключено. Лучше тренируйся на своем «пупсике» в читальном зале. Как только решится вопрос о Роберте, я вас всех извещу.