— За последнюю неделю у меня побывало множество людей. Каждый хотел посоветовать, как лучше использовать мое изобретение. Каждый то хитрил, то говорил предельно откровенно. Мы-де сможем гораздо быстрее печь хлеб, путешествовать, перевозить грузы, резать, бурить, смешивать, нагревать, охлаждать, общаться на расстоянии, даже ускорим мыслительный процесс. Технология оживления Балейны изменит нашу жизнь.

Зал зааплодировал. И правда, с Балейны в нашей истории начиналась новая эра. Они были готовы подхватить моего отца и нести как триумфатора. Однако он снова попросил тишины.

— Но есть одно затруднение: я слишком люблю эту жизнь и вовсе не намерен ее менять. Повторяю: моя цель — доказать вам, что Дерево живое. Так неужели я позволю использовать первичный сок всем и каждому, чтобы хитроумные машины вместо вас мыслили и складывали газеты пополам?

Публика замерла. Повисло тягостное молчание. Папа внезапно побледнел от волнения. Стало ясно, что сейчас он сообщит самое важное.

— Вчера я все обсудил с женой. И твердо решил, что никогда никому не скажу, как устроен механизм в черной коробочке. Я уверен, что первичный сок принадлежит только нашему Дереву. Что без него Дерево умрет. Использовать его в своих целях означает подвергнуть опасности весь наш мир. Конечно, я не могу запретить вам изобрести этот механизм самим. Вы вольны самостоятельно открыть тайну Балейны. Повторяю: достаточно присмотреться к цветку или к почке, чтобы разгадать, как действует мое изобретение. Но сам я помогать вам не стану, потому что хочу, чтобы сын моего сына тоже смог любоваться цветами и почками.

Я сидел не шевелясь, ошеломленный и восхищенный. Правда, не совсем понял, какой сын может быть у меня, семилетнего мальчика. Нет никакого сына. Наверное, папа слегка приврал для пущего эффекта. Ведь рассказал же он всем, будто надевает зеленый костюм, изображая тлю, а я у него и костюма-то зеленого не помню, и не рядился он в насекомых никогда.

Но мне казалось, что в остальном речь получилась отличная — простая и ясная. Установилась зловещая тишина, и я начал хлопать, чтобы подать пример остальным. Однако меня никто не поддержал, я один бил в ладоши в огромном безмолвном зале. Вскоре мне это надоело, и я положил руки на колени.

Тут вдруг сверху медленно-медленно что-то полетело к кафедре. И ударило папу по лицу, испачкав ему всю щеку.

Кто-то бросил в него оладью с повидлом.

Я плохо помню, что было дальше. Публика словно взбесилась. Люди вопили, проклинали моего папу, забрасывали кафедру какой-то дрянью, толкали меня, орали в уши маме… Тони Сирено, ассистент отца, скромненько отодвинулся от нас подальше.

Зато папа, наоборот, сразу поспешил нам на помощь: обхватил нас длинными руками с большими ладонями и повел к выходу. Боясь получить от тебя пощечину, я не решусь повторить слова, какими нас провожали в тот день все, даже старички-советники, сидевшие в партере… Удивительная невоспитанность! Впрочем, к базарной грубости их подстрекали приспешники Джо Мича. Со всех сторон на нас посыпались оскорбления и удары.

Я тогда подумал, что зря папа выдумал про моего сына — вон как это их разозлило…

Маму сильно ударили в плечо, и папа пришел в неописуемую ярость — таким я его прежде никогда не видел. Он стащил с головы берет, завернул в него очки и принялся распихивать толпу руками и ногами. Папа буквально рычал от злости. И люди, впервые услышав ругань профессора Лолнесса, испуганно отпрянули. Нам удалось выбраться наружу и дойти до Верхушки — так назывался наш дом. Мы зашли внутрь и заперли дверь на ключ. Кто-то уже успел здесь похозяйничать. Все было перевернуто вверх дном, мебель поломана, пол усеян осколками посуды.