В первый день декабря мелочь упала мертвой перед Изой Ли.

Называлась она синей стрекозой.

Во рту у стрекозы еще верещал комар, которого она намеревалась съесть на лету. Но она поймала его и умерла. Умерла мгновенно, как умирает большинство стрекоз при первых серьезных холодах.

Иза Ли застыла, как соляной столб. Перед ней подрагивало необъятное крыло. Она даже не заметила, как счастливый комарик выдрался из жвалец и, неуверенно попискивая, двинулся зигзагами вперед. Иза думала вовсе не о трагической судьбе стрекозы, которая встретила смерть в бою, как доблестный воин, не пожелавший подать в отставку. Иза думала совсем о другом.

Она думала: вот и зима пришла. Зима, уничтожившая первым своим дуновением самое быстролетное насекомое Дерева, будет безжалостной ко всем.

Мать Элизы не стала уносить мертвую стрекозу и вернулась в дом. Она взяла большой холщовый мешок и сложила в него половину всех запасов еды в доме. Потом Иза побежала к Киму и Лорке, двум недавно родившимся кошенилям. Они были уже четвертым поколением подопечных за те пять лет, что здесь жили Лолнессы. Рядом в сарайчике у хлева были сложены последние осенние яйца. Большую их часть Иза положила в мешок и направилась по тропке, что вела к озеру через Моховой лес.

С тяжелым мешком на плече она решительно шагала вперед, не сдаваясь ледяному ветру, который яростно трепал ветки Дерева. На площадке, откуда открывался вид на все озеро, она столкнулась с дочкой. Элиза возвращалась домой.

Элиза остановилась как вкопанная и уставилась на мать. Иза и Элиза стояли друг напротив друга, как зеркальные отражения.

— Ну и как тебе плавается, дочка? — поинтересовалась Иза.

— Х-х-хорошо, мама.

— Не замерзла?

— Нет, мама.

— Уверена?

— Да…

Иза показала рукой на озеро.

Оно все подернулось льдом.

— Не больно, когда входишь в воду?

Щеки Элизы вспыхнули. Она закусила губу.

— Сегодня я не купалась, мама.

— А вчера?

— И вчера тоже… И вообще весь ноябрь…

— Где он?

— Кто?

Иза не сердилась, ее просто подгоняло время.

— Говори быстро: где он?

Ледяной ветер усиливался, вот-вот стемнеет. Элизу колотила дрожь, она посмотрела на мать и ответила:

— Наверху, мама.

Иза Ли обошла Элизу, бегом спустилась к озеру, обогнула его и на другом его конце стала подниматься наверх. Элиза с трудом поспевала за ней, хотя не она тащила тяжелый мешок.

Тоби разрисовывал стены грота. Он разрисовывал их рыжей цвелью, которая появляется на берегу озера в конце осени. Он рисовал цветок. Орхидею.

Рассказывали, что в незапамятные времена на Дереве появился цветок. Неведомо откуда прилетела орхидея и прижилась на одной из веток у Вершины. Она умерла первого декабря, задолго до рождения Тоби, до рождения его родителей, до рождения дедушки и бабушки.

С тех пор первого декабря праздновали праздник цветов. На ветке, где когда-то цвела орхидея, собиралась толпа народу. В ее честь не поставили памятника, не вырезали ее изображения, жители Дерева просто не трогали цветок. Он высох, но благодаря дождям и ветру менял цвет, скрючивался, казался живым.

Однако, когда Тоби вернулся на Вершину, цветка уже не было. Вместо него расцвело предприятие «Древесина Джо Мича».

И теперь Тоби старательно вырисовывал свое воспоминание об орхидее и вдруг почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной.

— Элиза! Посмотри! — воскликнул он, гордясь своим творением.

Он обернулся, но за спиной у него стояла не Элиза — стояла Иза Ли: прекрасная и очень усталая Иза Ли, успевшая опустить мешок на землю.