С грехом пополам, пинками и угрозой оружием, подняли бойцов, и жидкая цепочка пошла вперед, по дороге впитывая в себя, тех, кто окапывался в поле. Пока шли в сторону стоящих на месте и отчаянно стреляющих в сторону противника танков, я быстро перемещался вдоль цепи, где большинство звеньев были слабыми, стараясь достучаться до каждого:

— Держитесь за танками, наблюдайте вправо и влево. Танк — ваша жизнь. Дойдем до окопов — рывком вперед, выбивайте японцев, не давайте приблизится к танкам. Сгорят танки — никто из нас не уйдет, там все и ляжем. Если опять заляжете, разверну пулемет, всех постреляю.

Когда дошел до линии танков, влез башню, и кое-как, прикрываясь узеньким люком от визжащих пуль, наблюдал, чтобы пехота не отставала, грозя пистолетом и делая страшное лицо.

Высоту мы взяли, а через час на ней появился командир стрелковой роты Ляхов, опиравшийся с одной стороны на винтовку, с другой его поддерживал какой-то младший политрук. Ротный старательно подволакивал ногу. Я вызвал фельдшера, и потребовал оказать помощь командиру пехотной роты. Фельдшер долго осматривал белую ногу ротного, мял ее и вертел, несмотря на стоны пострадавшего, затем встал и доложил:

— Товарищ старший лейтенант, я не знаю, почему хромает товарищ старший лейтенант.

Я посмотрел товарищу ротному в глаза, все понял и просто дал ему в морду. На следующий день меня арестовали по рапорту Ляхова, которого мордобоем я дискредитировал перед личным составом. Через три дня и пары допросов, получая у следователя свои документы, в связи с прекращением уголовного дела, я видел, как из кузова полуторки бойцы комендантского взвода выгружали старшего лейтенанта Ляхова, уже без ремня и личного оружия. А мой сегодняшний убийца был тем младшим политруком, помогавшим ротному Ляхову после якобы полученной им травмы.

Воспоминания мелькнули и пропали из головы, перед глазами мелькнуло черное небо и белые скосы оврага, где-то далеко зашелся лаем «дегтярев пехотный», наверное, мое прикрытие пыталось сделать хоть что-то. А потом моя лошадь понесла, меня стало стаскивать с крупа животного вбок, в голове потемнело, в боку пекло, но боли не было. А затем я умер и свет погас. Я, как пузырек воздуха, повис в бесконечном Ничто. Так я висел невообразимой темноте несколько тысяч лет, меня окружал адский холод и абсолютная тоска. И вдруг, без перехода, как включилась лампочка, я увидел перед глазами что-то темное, несущееся в мою сторону и, инстинктивно, отпрянул назад.

Солнечный свет слепил глаза, что-то липкое стекало со лба и носа, а я, щурясь, попытался рассмотреть окружающий мир. Я почему-то лежал. Судя по соленому привкусу на языке, глаза и рот мне заливала кровь. Молодой батыр (ханец? уйгур? не могу рассмотреть) весело щуря глаза-щелочки, заносил ногу для молодецкого футбольного удара. Только вместо веселого мячика его нога целила мне прямо в окровавленное лиц. Я, как колобок, подкатился к парню вплотную, чудом сумел ухватился за опорную ногу и стал выворачивать ступню. Не ожидавший такой подлости от поверженного уже противника, парень удивленно вскрикнул, запутался в своих ногах и, нелепо взмахнув руками, рухнул на землю с высоты собственного роста.

Я перекатился в обратную сторону, подальше от группы парней, одетых в цветастые нижние рубахи с коротким рукавом, без пуговиц, которые весело вопили, еще не осознав, что их боец лежит в метре от меня с разбитым в кровь лицом. Я с трудом кувыркнулся еще дальше, едва не потеряв сознание от накрывшей тошноты, видно в первый раз мне в голову ударили от всей души. Затем я смог встать, подтягивая слабое, безвольное тело, двумя руками хватаясь за стенку, и побежал в сторону от моих противников. С каждым шагом бежать становилось легче, тошнота отступала, сил и скорости придавали азартные крики преследователей, судя по всему, догонявших меня.

Я свернул за угол кирпичного сарая, краем глаза заметив силуэт самого шустрого из преследователей, отстававшего от меня, максимум, шагов на пять.