– Теперь я вряд ли им что‑нибудь скажу. Какой смысл?

Ральф кивнул. В их сайгонской жизни было немало такого, о чем невозможно рассказать.

Они просидели до четырех утра. А через несколько часов Ральф вернулся, чтобы проводить Пакстон в аэропорт. У нее в руках была небольшая сумочка – та самая, с которой она приехала во Вьетнам. И чемодан был тем же, и боль в сердце, только боль стала значительно острее. Теперь она потеряла во Вьетнаме двоих. И все же, несмотря ни на что, начинала любить эту землю:

– Пакс, прошу тебя, забудь это место как можно скорее, – сказал на прощание Ральф. – Так будет лучше для тебя. Если ты этого не сделаешь, тебе крышка.

В глубине души Пакстон чувствовала, что он прав. Но в то же время знала, что не сможет ничего забыть. Потому что она сама этого не хотела.

– Береги себя, Ральф. Будь осторожен. – Она крепко обняла его. – Знаешь, я тебя очень люблю.

Когда он высвободился из ее объятий, у него в глазах стояли слезы. Последнее, что Ральф сказал, прежде чем Пакстон поднялась по трапу, было:

– Я тоже люблю тебя, Дельта‑Дельта.

Глава 18

Прошло семнадцать часов, и Пакстон, летевшая самолетом компании «Уорлд эруэйз», приземлилась в аэропорту Окленд.

Во время перелета она не раз пыталась заговорить с возвращавшимися домой военными, но все они оказались до того измучены и изнурены и к тому же несколько обескуражены этим возвращением, что им не хотелось ни с кем разговаривать, даже с миловидной хрупкой блондинкой, какой была Пакси. Они так давно мечтали об этом дне, но теперь даже боялись осуществления мечты. Что они будут говорить там, дома? Как можно кому‑то объяснить, что ощущаешь, убивая человека? Как рассказать, что чувствуешь, когда убиваешь человека своими руками – накалываешь на штык или стреляешь в лицо, а потом обнаруживаешь, что это женщина? Как поведать о девятилетнем мальчике, бросившем ручную гранату и убившем твоего товарища, и 6 том, как ты бросился за ним в кусты, вытащил и убил? Или о закатах в горах, о буйной зелени Вьетнама, о его звуках и запахах, о людях, о девушке, которая не может даже выговорить твоего имени, но ты все равно твердо знаешь, что любишь ее… Итак, большую часть пути все молчали.

Выйдя из самолета как была – в своих блузке и юбке, с завязанными в конский хвост волосами, в стоптанных сандалиях, – Пакстон никак не могла поверить, что она вернулась домой. Да это и не было ее домом. Дом остался в Сайгоне, в гостинице «Каравелла», разве можно считать домом то место в Беркли, где они жили с Питером? Или дом Вильсонов? И тем более дом матери в Саванне.

Только теперь, выйдя из самолета, Пакс поняла, что дома у нее больше нет. Стоявший рядом парень, военный, взглянул на нее, кивнул и прошептал:

– Как это странно, возвращаться домой из Вьетнама…

И она поняла его, потому что тоже прилетела оттуда.

Эд Вильсон прислал за ней лимузин, и Пакстон не торопясь отправилась в редакцию. Она и не ожидала такого приема, который ей закатили, – ее встречали как героя, вернувшегося из дальних стран. И редакторы, и люди, которых она совершенно не знала, пожимали ей руку, твердили о необыкновенно трудной работе, которую она проделала в Сайгоне. Они ошеломили Пакстон, которая совершенно не понимала, что они хотят этим сказать. Но она благодарила их – по щекам текли слезы. Наконец прием закончился, и она осталась наедине с Эдом Вильсоном.

Он смотрел на нее испытующе, догадываясь о том, какое страшное воздействие оказал на нее Вьетнам. Пакс изменилась, похудела, осунулась, хуже того, в глазах появилось нечто испугавшее его.