Дударь молча уставился на чужого человека. Потом не спеша перевел вопросительный взгляд на дочь.

— Это Николай Григорьевич Ступак. Шофер. Будет у нас жить. Прислал инженер Борисенко.

При упоминании инженера Борисенко строгие глаза Дударя немного потеплели, но он не спешил быть гостеприимным хозяином. Снял фартук, повесил его на гвоздь, отряхнул у порога с одежды завитки стружек.

Дубашевич быстро украдкой переглянулся с молодой хозяйкой: спасай, мол, на тебя вся надежда.

— Тато, этого человека инженер Борисенко прислал, — повторила Алена. — Шофер, Николай Григорьевич Ступак.

— А!… Здравствуйте! — старик протянул Ступаку руку с темной, натруженной ладонью. — Здравствуй, Николай Григорьевич, — повторил Дударь мягче, насколько это ему позволял его грубоватый голос. — Живи, раз инженер Борисенко прислал. Такому человеку, как он, ни в чем нет отказа. Откуда прибыл, Николай Григорьевич?.

— Из Львова.

— Что ж, и родом оттуда?

— Нет, подальше, из Восточной Украины. Киевский. Днепровский водохлеб. Степняк.

— Нравится тебе наш горный край или не нравится?

— Очень нравится. Смотрю и не насмотрюсь никак. Большая наша страна, а такой край, как Закарпатье, у нас единственный.

— Ты что ж, первый раз на нашей земле?

— Бывал и раньше. В войну. — Дубашевич прикоснулся к правой стороне груди, на которой алел орден Красной Звезды. — Между прочим, вот этой звездочкой я здесь награжден. За тяжелые бои в горах.

Дубашевич, сам о том не подозревая, инстинктивно защищаясь, затронул святая святых Ивана Васильевича — его любовь к Советской Армии.

Иван Васильевич посмотрел на грудь фронтовика, на его звезду, и невольно вспомнились ему картины далекого прошлого; как жил при кровавом хортистском режиме, как издевались над ним, украинцем, в течение всей жизни чужеземные поработители и как однажды, в темную, дождливую ночь осени 1944 года, пришел конец этому порабощению: советские войска вступили на многострадальную землю Закарпатья.

— В каких горах ты воевал, Николай Григорьевич?

— В здешних. На Верховине.

— Так. может быть, ты и нас с Аленкой освобождал?

— Очень может быть! — обрадованно подхватил Дубашевич.

— Пять ночей и дней мы прятались в лесу. Пять дней и ночей мы с Аленкой ждали вас.

— Больше вы нас ждали, Иван Васильевич! — улыбнулся гость. — Тысячу лет вы жили в разлуке с Украиной. — Дубашевич с грубоватой нежностью обнял хозяина. — Навечно теперь соединились.

— Давай бог, давай бог…

— На бога, папаша, надейся, но и сам не плошай.

— Это тоже верно, сынок. Ну, пойдем, покажу твое жилье.

Поднялись наверх, в небольшую мансардную комнатенку. И здесь были гладко строганное, скобленое, мытое-перемытое дерево, чистота и свежесть. На окне белела холщовая вышитая занавеска. На полу — шерстяные домотканные дорожки. Матрац закрыт толстой, желтой, пропитанной насквозь травяной краской полстью. В углу — фаянсовый таз и фаянсовый кувшин. На деревянном колышке — белоснежное, расшитое петухами полотенце.

— Вот, — объявил хозяин, — живи, Николай Григорьевич, и здравствуй.

— Постараюсь выполнить и перевыполнить ваше доброе пожелание. — Дубашевич с деланным восторгом огляделся вокруг. — Значит, с новосельем вас, товарищ Ступак! Не мешало бы по этому случаю выпить по чарке. — Он достал из чемодана бутылку водки, ловко хлопнул по донышку, выбил пробку, в одно мгновение разлил спиртное по карманным алюминиевым стаканчикам. — Особая горькая.