|
Иногда я кажусь себе человеком, который едет в автобусе спиной к водителю, потому что часто смотрю в прошлое, хотя понимаю, что это плохо. Знаешь, всякое в раннем детстве случалось. Были минуты печали, замешательства, странных и страшных разочарований. Бессознательно въелись в память непривлекательные, ныне дремлющие ужасы унизительных обид. При напоминании они лезут, выпирают из всех углов памяти грязной мешаниной, перегораживают путь к свободным, легким ощущениям и опять превращают мир в черно-белый. Мысли о них беспрестанно ходят по кругу, подталкивают на размышления, и я снова и снова подыскиваю взрослые слова для описания детских впечатлений и моих тогдашних мыслей. Были и добрые моменты. Теперь они кажутся особенными, удивительно светлыми, пронзительно прелестными и вызывают радостно-горячие слезы, нежную щемящую боль в груди. Моя память, смягченная, притушенная годами, прожитыми в деревне, теперь вносит в число добрых людей ранее не очень любимых воспитателей. Я четче осознаю, что они не умели бороться и сами боялись нашу директрису. Со временем душа не забыла, но вычеркнула из жизни самое гадкое, — тихо закончила я. Лежим на траве. Молчим. Больше не хотим посягать на чувства друг друга. Пресытились. Наш разговор теперь безмолвный. Между нами теплится огонек понимания. День сомлел жарою. Дремлют мысли. Тормозит сознанье тишина. Небо высокое. Воздух струится у земли. Чуткие нити берез не вздрагивают. Дикий виноград зелеными волнами захлестывает забор и стены хозяйственного двора детдома. Голубоглазые незабудки расцветили солнечную лужайку. Сорвала одну. Что поражает в ней? Изящество формы, тонкость и одновременно незатейливость рисунка, нежность окраски? Вспомнились слова: «К незабудкину лугу, мечтая о чуде, очень часто приходят усталые люди». Когда я вижу гармонию в природе, то мне кажется, что земля — это место, где все должны быть счастливыми. Вспомнилась Таня из шестого класса. У нее глаза как незабудки. И сразу заныло сердце, и на ресницах застыли слезы. Это из-за письма Тани, которое дала мне прочитать ее мама, потому что мы дружим. «Милый папочка! Я знаю, что у тебя теперь есть тетя Люба. Но ты не представляешь, как трепещет мое сердечко, когда я вижу тебя. В чем я виновата? Почему ты забыл меня, почему не приходишь ко мне? Бабушка, я тебя так люблю! Я же тоже Смирнова. У меня даже голосок звонкий, как у тебя. Я тоже выступаю на концертах, как ты. Ты любишь меня? Почему не зовешь к себе свою единственную внучку?» Таня письма пишет, но не отсылает. Я не знаю, чем ей помочь. Мы иногда молча грустим с нею. Мы понимаем друг друга... Мимо нас идут Катя с Лешей. Он размахивает руками и что-то рассказывает: — ...Захожу к нему. Морду сделал круглую, озабоченную. Вижу: клюнул. С интересом смотрит... И вдруг как саданет по кумполу! У меня глаза вывалились от изумления... Он всегда виртуозно врал, преданно заглядывая в глаза. Не разгадал я его. Что ржешь? Не веришь? Сбрендила совсем! Ты что, с «Камчатки», совсем не шаришь или артистичности мышления не хватает? К ним подбегает Люба, младшая сестричка Кати. Леша дает ей конфету. Люба подпрыгивает и радостно кричит: — Конфета, подаренная от чистого сердца, равна двум конфетам! И убегает. — В нашей группе еще одного мальчишку усыновили. Вот если бы всех забрали! — говорит мечтательно Леша. — Лучше бы вообще сюда не отдавали! Родителей хочется в детстве, — раздраженно фыркает Катя. — Глупая ты, — сердится Леша. — Сам псих и три дня не умывался! — Зато на четвертый — с мылом, — парирует Леша. — Брехать — не пахать! — кричит Катя. — Ребя! Непорядок в танковых войсках! Хватит лаяться. Разрядиться невтерпеж? Ох, получите сейчас от меня звучного пинка в зад! Тормоза! — командует им Лена. |
