|
Кого и почему Он выбирает для облагодетельствования? И помогает ли вообще? Мы безбожники, а в войне победили. Мне вдруг вспомнились детские мольбы, просьбы помочь найти родного отца. Грусть наплыла на глаза туманом сизым... — А что такое совесть? С нею рождаются или она от Бога? — опять задала Лена сложный вопрос. Меня поразило, что ее волнуют вопросы, которые я не так давно обсуждала с Александрой Андреевной. — Мне кажется, что совесть — это внутренний стержень каждого человека и религия здесь ни при чем. Просто степень надежности стержня у всех разная. Когда суд собственной совести слабый, то побеждает дурное. Церковь, наверное, нравственными заповедями пытается помочь заблудшему человеку. — Судить и осуждать — разные понятия? Как ты думаешь? — не поворачивая ко мне лица, спросила Лена. — Конечно, разные. Лена исчерпала свои вопросы. — Почему ты всерьез не занимаешься стихами? — неожиданно спросила подруга. — Много тому причин. Подлинные чувства стесняюсь напоказ выставлять. Считаю свои рифмовки «шедеврами второго сорта». Я уже понимаю, что излишне многословна, но пока не могу обойтись без красивостей, не могу не брызгать фейерверком ярких слов. Наверное, для того чтобы научиться лаконично высказываться, надо повзрослеть, — засмеялась я и продолжила: — Настоящими стихами можно назвать что-то из ряда вон выходящее. А у меня одни эмоции. Я то хохочу, то заливаюсь слезами, торопясь запечатлеть на потрепанных обрывках бумаги свои «гениальные» чувства. Концентрации мысли в них нет. Надо так писать, чтоб в одной строчке проявилась вся Вселенная! А я порхаю по бумаге, как глупая, но заметь, не тщеславная бабочка. Мои вирши — бесплодная пачкотня. Но она искренняя, и в этом ее маленькая ценность. А зерна мудрости позже появятся, если об этом природа заранее побеспокоилась, — усмехнулась я чуточку горько, понимая, что желание писать еще не означает наличия способностей. — Соединять простоту и величие, дано не многим. Настоящий поэт тонким чутьем угадывает созвучия и так пишет, словно из души извлекает музыку. Оживает у него обыкновенное слово, звучит и переливается всеми цветами радуги. Я еще в детдоме осознала, что гениальный поэт пишет так, что его очень простые, без излишней кудрявости слова, проникают в самые потаенные глубины сердца, подчас неведомые самому читателю. Лермонтов поет мою душу. Он бы понял меня и мое одиночество. Как-то сильно расшибла коленки. Но когда вечером читала стихи любимого поэта, боли не чувствовала. Странно, да? — Не строчи из пулемета. Мысль не улавливаю. Почему ты так быстро разговариваешь? — страдальчески поморщилась Лена. — Не знаю. Я все быстро делаю, — засмеялась я, стараясь показаться беззаботной. — Ты показываешь свои стихи девчонкам? — Иногда, но не говорю что мои. Понимаю, что они не зрелые, слабые. — Я слышала, что бывает так: «Когда имя автора исчезает, то стихи приобретают соблазнительную анонимность, а иногда после смерти автора они становятся или считаются талантливыми, — сказала Лена. — Для этого они на самом деле должны быть гениальными. Нам это не грозит, — усмехнулась я и, спохватившись, поправилась: — Мне уж точно! — Взрослым, наверное, труднее писать стихи. Им надо настраиваться на восторженный лирический или грустный лад, а у нас он сам постоянно возникает. В тринадцать лет все пишут стихи, а вот кто из нас останется поэтом в сорок пять? Наверное, это тоже дар — чувствовать себя вечно юным и притом очень умным... Без прекрасного окружения, наверное, не было бы Пушкина? В детдоме он точно не состоялся бы, — холодно усмехнулась Лена. Я поддержала разговор: — Наш дядя Петя говорил, что если талант есть, он когда-либо обязательно пробьется. — Не хочу когда-нибудь! — вспылила Лена. |
