— Как она могла? — возмущенно воскликнула Элизабет. — Как могла оставить тебя?

— Я часто думал об этом, — сказал Келлер. — И по-всякому обзывал ее. Но потом стал понемногу понимать. Она, наверное, была бедная. Ее кто-то соблазнил и бросил с ребенком. Судя по моей фамилии, это был, скорее всего, немец. Я встречал женщин, которые пытались сохранить ребенка. Это нелегко.

— А что, тебе было легко? С тобой хорошо обращались? По-доброму?

— В приюте было триста детей. И учти, шла война. С вами были добры, насколько это возможно. Ко мне хорошо относилась одна монахиня. Она уделяла мне больше внимания, чем всем остальным. Просила писать ей, когда я уходил. Я написал одно письмо. Но у меня не было адреса, так что ответа я не получил.

— А как ты жил после? — заговорила Элизабет, начиная жалеть, что спросила о приюте. Такую мрачную картину он нарисовал.

— Я пытался работать. Мне тогда было пятнадцать лет. Устроился в бакалейную лавку в Лионе. Но хозяин мне ничего не платил, а его дочь хотела, чтобы я спал с ней. Я помню ее. Она была немного старше меня. Она все время приходила и смотрела на меня. — Келлер усмехнулся. — Кроме монахинь, я не видел других женщин. Но эта мне не очень нравилась, и она заставила отца уволить меня. Сказала, что я ворую.

— А ты воровал? — спросила Элизабет.

— Конечно. Мне не хватало еды. Я воровал у хозяина товар и продавал его на черном рынке. Потом я работал в разных местах. Но денег на жизнь не хватало, и я стал жить по-другому. Но об этом я тебе не буду рассказывать.

— Ладно, — нежно сказала Элизабет. — Ты и так мне рассказал много.

Келлер зажег сигарету и молча закурил, вспоминая события, о которых ему не хотелось говорить Элизабет. Как его избили хозяева кафе, куда он устроился на работу, перебравшись на попутных машинах из Лиона в Париж. Он не разобрался в своих обязанностях и позволил американским солдатам уйти, а те не посетили бордель в задней половине кафе. Его зверски избили и выбросили на улицу, оставив там блевать кровью. Избивали его не первый раз. Но тогда, глотая слезы и отплевываясь, он дал себе слово, что это последний раз, хотя ему и было всего шестнадцать.

— Я был вором, — продолжил свой рассказ Келлер. — Промышлял на черном рынке. Продавал все, на чем мог заработать. Но жил я, как бродячий пес: рыскал по помойкам, голодал и ненавидел мир, в котором было все, но где мне не перепадало ничего. Вот я и воровал. Так я учился жить. А когда почуял опасность, записался в легион. Все же лучше, чем сесть в тюрьму.

— Но ты же не виноват. Ты поступал так, потому что не было другого выхода. Ты же был еще ребенком, и никто о тебе не заботился. — Элизабет обняла его. — Тебе не повезло. Знаешь, когда я представляю, как ты, маленький мальчик, совершенно одинокий, рос в этом мире... я люблю тебя еще больше!

— А я думал, что тебя это шокирует, — улыбнулся Келлер. — Я покинул легион, чтобы начать новую жизнь.

— И тогда ты приехал в Бейрут? Расскажи мне о своей девушке. Как ты с ней повстречался?

— Я нашел ее на улице, когда однажды ночью возвращался домой. Она упала в обморок от голода. Таких беженцев, как она, сотни. Они продают себя за несколько пенсов. Но она не стала шлюхой. Слишком она, бедняжка, была тощая и безобразная. Никто на нее не польстился.

— Кроме тебя, — задумчиво сказала Элизабет.

— Я не знал, что с ней делать. Она не хотела уходить, — объяснил Келлер.