— Понял, — сказал Келлер. Он взял сверток и надорвал сверху обертку. Пачки стодолларовых банкнот были аккуратно обвязаны широкой бумажной лентой.

— Не доверяешь? — усмехнулся связной.

— Нет, не доверяю, — сказал Келлер и, развернув сверток, стал разбирать пачки. Связной ушел.

Двадцать пять тысяч! И это только половина. Он тасовал эти пачки, словно игрок колоду карт. Никогда в жизни он не видел таких денег. Они помогут ему стать другим человеком, начать новую жизнь. Вместе с Соухой. Келлер вспомнил о ней с болью в сердце. Она тоже втянута в это дело, замешенное на убийстве и деньгах, а потому так же, как и он, получит возможность начать новую жизнь. Он не позволит себе думать о той, другой женщине, как и о человеке, который заплатит своей жизнью за его мечты о будущем. Келлер вычеркнул из памяти образ Элизабет Камерон и заткнул глотку совести, не давая ей мучить себя именем Регацци. Спрятав деньги в комод под рубашки, Келлер выключил телевизор и вышел, заперев дверь. Хозяин лениво подметал внизу грязный пол. Он взглянул на Келлера, но потом отвел взгляд, облизывая губы:

— Уходишь?

— Как мне добраться отсюда до собора святого Патрика? — спросил Келлер.

У хозяина от удивления отвисла челюсть. Стала видна черная трещина на зубах.

— Ты ходишь в церковь?

— Все католики по воскресеньям посещают мессу.

— Возьми такси... выйдешь на Мэдисон авеню... — Опершись на щетку, как на костыль, хозяин уставился вслед Келлеру, который уже открыл дверь и вышел на улицу. Он грубо выругался и приставил щетку к стене. Два часа спустя, когда Келлер вернулся, щетка все еще стояла у стены.

Поморщившись от света, горевшего возле кровати, она взглянула на часы на туалетном столике: шесть тридцать. Прижав ладонь ко лбу, волоча ноги, Даллас поплелась в ванную. К обиде прошлой ночи добавилось еще и похмелье. Бросив в стакан для полоскания три таблетки аспирина, Даллас взглянула на себя в зеркало. «Боже праведный! — пробормотала она, увидев свое заплывшее, обезображенное лицо. — Ну и видик!» У Даллас появилась привычка разговаривать с самой собой, потому что Хантли был занят и ей подолгу не с кем было перемолвиться словом. И еще потому, что ей в разговоре вечно приходилось выбирать слова. Но у человека должна быть какая-то отдушина. И Даллас, оставаясь одна, пускалась в длинные откровенные и часто непристойные монологи.

Прошлой ночью все пошло к чертям. Даллас с отвращением проглотила аспирин. Да, вчера она здорово наклюкалась и Кингу наговорила невесть чего... Бог мой! Ведь она приглашала его к себе! Даллас поковыляла обратно в спальню и плюхнулась на постель. А вдруг он скажет об этом Хантли? А если ее кто-то видел с Кингом в библиотеке и донесет Хантли, что она напилась и обзывала по-всякому его племянницу? От этих мыслей ей стало совсем тошно. Она бросилась в ванную, и ее вырвало. Голова заболела еще сильнее, но нервы немного успокоились. Нет, Хантли не должен ничего узнать. И племянница, о том, что Даллас ее поносила. Надо уговорить Кинга, чтобы он не проболтался. Но как, черт возьми? Как заткнуть ему рот? Проклиная себя за несдержанность, Даллас расплакалась, но, вспомнив, что у нее и без того жуткий вид, вытерла слезы. «Как же быть с Кингом?» — словно обезумевшая от страха крыса, металась в голове мысль. Первое, что ей пришло на ум, — повторить предложение прошлой ночи.