Вакуумный костюм, плотно облегавший тело от подошв до темени, слез с плеч с некоторым напряжением, точно сопротивляясь и цепляясь за кожу.

Повинуясь нажатию кнопки, отливающая стальным блеском одежда в одно мгновение послушно стянулась в продолговатый футляр, удобно умещающийся в ладони. Сердцевину цилиндра составлял жезл Белой башни, небольшая, но увесистая металлическая трубка длиной примерно с полруки и диаметром около сантиметра, оставшаяся внутри костюма.

Положив «цилиндр» на траву рядом с книжкой Торвальда Стиига, Найл коротко выдохнул воздух и ринулся вглубь озера, рассекая надвое зеркальную поверхность.

Ледяная вода сначала словно обожгла кожу, а потом мягко обволокла прохладной лаской. Душу наполнила упоительная волна восторга, когда он подплыл к водопаду и подставил плечи под тугие струи, низвергавшиеся со скалы. В этот момент все мучительные проблемы растаяли и настолько отошли в сторону, что захотелось слиться воедино с окружающим миром. В своем древнем, первозданном упоении божественной красотой Найл даже с удовольствием обманул себя.

На время он сознательно упустил из вида, что купается в дистиллированной воде рукотворного бассейна геометрически правильной формы, а вокруг растут кипарисы и катальпы, в соответствии со строгим планом высаженные на толстом слое перегнившей лесной подстилки. Только плодородный грунт, скорее всего, заброшенный на огромную высоту в мешках из каких-нибудь дальних, сказочно нетронутых краев, и мог принадлежать дикой, нетронутой природе.

Но об этом не хотелось думать, когда рядом оказалась крупная кувшинка, красовавшейся в центре озера.

Все остальные цветки уже готовились, наверное, проснуться и подставить нежно-молочные лепестки первым солнечным лучам, а она по-прежнему горделиво оставалась с открытым бутоном.

Найла заинтересовало, почему эта кувшинка пошла против установленного природой ритма, которому подчинялись все ее «сестры». Хотелось проверить свои силы, и он постарался мысленно проникнуть во внутренний мир растения, как это делал неоднократно в родных краях.

Контакт состоялся почти сразу, и Найл с изумлением обнаружил, что цветок терзается чем-то вроде дурного предчувствия.

Обычно пассивное и аморфное, зачаточное сознание кувшинки на этот раз беспокойно пульсировало. Открытый цветок во тьме ночи служил своеобразным сигналом тревоги, но кому именно предназначено предупреждение и откуда исходит угроза, он, конечно, не мог догадаться.

Внутреннее напряжение, распиравшее чувствительную кувшинку, безудержно подкашивало ее силы. Она находилась на грани истощения и вскоре могла погибнуть, если бы еще недолго продержалась в таком состоянии.

Ощутив это, Найл подплыл вплотную к бутону и начал осторожно вращать правой рукой вокруг лепестков, никак не желавших засыпать.

Он так смог сконцентрировать свои силы, что в воздухе над раскрытым бутоном от круговых движений пальцев повисло почти зримое, осязаемое кольцо, напоминающее свечение фосфоресцирующего пояса.

– Засыпай… засыпай… даже солнце уходит на время… вечно лишь безбрежное море и небо… час твой пока завершился, – раздался над водой тихий шепот. Успокойся… засни…

Никаких слов не требовалось произносить, потому что воздействие на кувшинку проходило совершенно на ином уровне, ментальные команды непосредственно передавались в субстанцию, которую можно было бы обозначить как сознание цветка.

Баюкающие фразы нужны были, скорее, для него самого. Помимо своей воли, Найл неожиданно перенял дрожь волнения, не позволявшую нежным лепесткам сомкнуться. Его рассудок отчетливо отразил неясную тревогу, заставлявшую кувшинку всю ночь бодрствовать, поэтому сам же и пытался себя успокоить.

Напоследок Найл напился пригоршней из прозрачного озера и выбрался на влажную от росы траву.

Немного в отдалении, под кроной приземистой катальпы белели стол со стульями, туда можно было направиться, чтобы одеться и стряхнуть с себя капли воды.