|
Право, Клотильда проявила чрезмерную доброту, желая избавить родню от излишних волнений! Наконец они дали Октаву возможность заняться своим делом; но его роль во всей этой истории осталась для них весьма сомнительной. Их оживленный разговор возобновился. – А кто выплатит пятьдесят тысяч франков, указанные в брачном контракте? – спросила г жа Жоссеран. – Старик ляжет в могилу, а потом изволь гоняться за ними! – Ах, пятьдесят тысяч франков, – смущенно пробормотала Берта. – Ты же знаешь, что Вабр, как и вы, должен был выплачивать только по десять тысяч франков каждые полгода… Пока еще срок не вышел, надо обождать. – Ждать! Быть может, ждать, пока он вернется с того света, чтобы принести их тебе? Значит, ты согласна, чтобы тебя обирали, разиня ты этакая! Нет, нет! Ты потребуешь их сразу же, как только там получат наследство. Мы то, слава богу, пока что живы! Выплатим мы или не выплатим – еще неизвестно, но он, раз уж он умер, обязан платить. И г жа Жоссеран заставила дочь дать клятву ни в коем случае не уступать, – ведь она сама никогда никому не давала права считать себя дурой. Распаляясь все больше и больше, она время от времени поглядывала наверх и прислушивалась, словно пытаясь уловить через два этажа, что делается наверху, у Дюверье. Комната старика приходилась прямо над ее головой. Огюст, разумеется, поднялся к отцу, как только г жа Жоссеран сообщила ему, что произошло, но это ее не успокаивало, она жаждала быть там сама, ей мерещились самые коварные козни. – Ступай же туда! – вырвалось у нее, наконец, из глубины души. – Огюст такой слабовольный, как бы они его не опутали. Берта отправилась наверх. Октав, который раскладывал товар на витрине, слушал их разговор. Очутившись наедине с г жой Жоссеран и видя, что она направляется к двери, он спросил у нее, не следует ли им, из приличия, закрыть магазин; он надеялся получить таким образом свободный день. – Зачем это? – сказала она. – Подождите, пока старик умрет. Не стоит упускать покупателей. И когда Октав принялся складывать кусок пунцового шелка, г жа Жоссеран добавила, чтобы сгладить грубую откровенность своего замечания: – Я только думаю, что не следует выставлять на витрине, никаких красных тканей. Наверху Берта застала Огюста возле отца. В комнате ничто не изменилось со вчерашнего дня: в ней была все та же влажная духота и тишина; ее наполняло все то же хриплое дыхание, затрудненное и протяжное. Старик лежал по прежнему на кровати, словно окоченев, утратив всякую способность двигаться и реагировать на окружающее. Дубовая шкатулка, набитая карточками, все еще занимала стол; ни один предмет в комнате не был, видимо, сдвинут с места, ни один ящик не открыт. Однако Дюверье казались более подавленными, уставшими после бессонной ночи; у них то и дело дергались веки от непрестанной тревоги. Уже в семь часов утра они послали Ипполита в лицей Бонапарта за Гюставом; и этот шестнадцатилетний худенький мальчик, развитый не по годам, стоял теперь тут же в комнате, растерявшись при мысли о том, что придется провести неожиданный отпускной день подле умирающего. – Ах, дорогая моя, какое ужасное несчастье! – сказала Клотильда, направляясь к Берте, чтобы поцеловать ее. – Почему нам ничего не сообщили? – спросила та с обиженной гримасой, совсем как ее мать. – Мы разделили бы с вами это горе, ведь мы были рядом. Огюст взглядом попросил ее замолчать. Теперь не время ссориться. Можно отложить. Доктор Жюйера, который уже заходил один раз, должен был прийти вторично; но он по прежнему не сулил никакой надежды, больной не доживет до вечера. В то время как Огюст оповещал об этом жену, явились Теофиль и Валери. Клотильда тотчас же пошла им навстречу и повторила, целуя Валери: – Какое ужасное несчастье, дорогая моя! Но Теофиль пришел уже взвинченный. |
