|
– Ребенок? – опешив, спросила Адель. – Нет уж, не надо мне никаких ребят! Во первых, это не полагается, да мне они и ни к чему! – Милая моя, – серьезно сказала Лиза, – так уж нам положено рожать детей… Не воображаешь ли ты, что господь бог создал тебя не такой, как все? И они заговорили о госпоже Кампардон: вот кому нечего бояться – это единственное, что есть приятного в ее положении. Затем они стали перебирать всех дам, живущих в доме: госпожу Жюзер, которая принимает меры предосторожности, госпожу Дюверье, которую тошнит от ее мужа, госпожу Валери, которая заводит детей от посторонних мужчин, потому что ее муженек вовсе не пригоден для этого. И они разражались смехом, поднимавшимся клубами из темного колодца. Берта еще больше побледнела. Не решаясь выйти из комнаты она ждала, потупив глаза, пристыженная, словно ее обесчестили на глазах у Октава. А он, возмущенный этими женщинами, чувствовал, что они зашли чересчур далеко в своих гнусностях, что теперь он уже не сможет обнять Берту: его желание угасало, он ощущал лишь усталость и глубокую тоску. Но вдруг Берта вздрогнула: Лиза произнесла ее имя. – Если уж говорить о бесстыдницах, есть одна, которая, по моему, даром времени не теряет. Слушай, Адель, разве не правда, что твоя мадемуазель Берта уже гуляла вовсю, когда еще ты стирала ей юбчонки? – А теперь, – добавила Виктуар, – она разрешила смахнуть с себя пыль приказчику своего муженька… Уж эта не заплесневеет, будьте спокойны! – Ш ш! – тихо произнес Ипполит. – Подумаешь! Ее дылды сегодня нет… Вот уж хитрющая девка – она вас заест, если вы что нибудь скажете об ее хозяйке! Вы знаете, – она еврейка, и говорят, будто она кого то убила, там у себя… Может, красавчик Октав и ее обметает веничком где нибудь по углам. Хозяин, видно, нанял его, чтобы он делал им детей – тоже еще шляпа! Берта, вконец измученная, в ужасе взглянула на своего любовника и, моля его о помощи, страдальчески прошептала: – Боже мой! Боже мой! Задыхаясь от бессильной ярости, Октав взял ее руку и крепко сжал в своей. Что делать? Нельзя же ему высунуться в окно и прикрикнуть на них, чтобы они замолчали. А женщины продолжали лить грязь, сыпали такими словечками, каких Берте никогда в жизни не приходилось слышать. Этот поток помоев извергался здесь каждое утро, но она и не подозревала о нем. Теперь их любовь, которую они так тщательно скрывали, валялась на земле, залитая мутной жижей, среди кухонных отбросов. Эти женщины знали все, хотя им никто ничего не говорил. Лиза рассказывала, как Сатюрнен всячески содействовал любовникам; Виктуар издевалась над мигренями мужа, которому не мешало бы вставить себе глаз в одно место; даже Адель прохаживалась насчет своей бывшей барышни, разоблачая ее недомогания, сомнительную чистоту ее белья, тайны ее туалета. Непристойные шутки грязнили их поцелуи, их свидания, все сладостное и нежное, что оставалось еще в их чувстве. – Эй, вы там, внизу, поберегитесь! – вдруг закричала Виктуар. – Тут у меня вчерашняя морковь, она ужасно воняет! Давайте ка угостим этого старого пакостника, папашу Гура! Служанки, назло привратнику, постоянно кидали во двор объедки, которые тому приходилось выметать. – А вот еще кусок заплесневелой почки! – воскликнула в свой черед Адель. И все, что соскребалось со дна кастрюль и выливалось из мисок, полетело во двор, а Лиза тем временем беспощадно разоблачала ложь, которой Берта и Октав прикрывали неприглядную наготу прелюбодеяния. Они стояли, держась за руки, лицом к лицу, не в силах отвести глаз друг от друга, но руки их были холодны как лед, а во взглядах отражалось сознание всей низости их отношений, всего убожества хозяев, которое злобная челядь выставила на посмешище. Подумать только, что этот блуд под градом кусков тухлого мяса и прокисших овощей и есть их любовь! – А ведь молодому человеку на самом то деле плевать на свою милашку, – сказал Ипполит. |
