|
. Это была г жа Дамбревиль, а с ней Леон Жоссеран. Она обещала его женить, но пока что решила оставить при своей особе. У них был теперь самый разгар медового месяца, и они открыто афишировали свою связь в буржуазных салонах. Между мамашами и дочками на выданье пошли перешептывания. Но г жа Дюверье устремилась навстречу гостье, поставлявшей молодых людей для ее домашнего хора. Однако тут же г жой Дамбревиль завладела г жа Жоссеран, и, в расчете, что та может ей пригодиться, осыпала ее любезностями. Леон холодно обменялся несколькими словами с матерью, которая со времени его связи с г жой Дамбревиль стала надеяться, что из него выйдет что нибудь путное. – Берта вас не заметила, – обратилась она к г же Дамбревиль. – Уж вы извините ее! Она как раз рекомендует какой то рецепт господину Огюсту. – Оставьте вы их! Они, по видимому, отлично себя чувствуют вдвоем, – ответила та, сразу поняв, в чем дело. Обе дамы с материнской нежностью посмотрели на Берту, которой, наконец, удалось увлечь Огюста в оконную нишу, где она удерживала его кокетливыми жестами. Он же, рискуя приступом мигрени, постепенно оживлялся. В маленькой гостиной мужчины, собравшись в группу, разговаривали о политике. Как раз накануне по поводу римских дел в Сенате состоялось бурное заседание, на котором обсуждался адрес правительству. И доктор Жюйера – по убеждению атеист и революционер – находил, что Рим следует отдать итальянскому королю. Напротив того, аббат Модюи, деятель ультрамонтанской партии , грозил самыми мрачными катастрофами в случае, если Франция не выразит готовности пролить свою кровь до последней капли за светскую власть пап. – А нельзя ли найти приемлемый для обеих сторон modus vivendi? – подойдя, заметил Леон Жоссеран. Он в это время состоял секретарем одного знаменитого адвоката – депутата левой. Не рассчитывая ни на какую поддержку со стороны родителей, чье убогое прозябание буквально бесило его, он в продолжение двух лет шатался по тротуарам Латинского квартала и занимался самой ярой демагогией. Но с тех пор, как его стали принимать у Дамбревилей, где ему представилась возможность отчасти утолить свою жажду успеха, он несколько поостыл и превратился в умеренного республиканца. – Тут и речи не может быть о каком либо соглашении! – заявил священник. – Церковь не пойдет ни на какие уступки. – Тогда она исчезнет! – воскликнул доктор. Несмотря на то, что они были тесно связаны друг с другом, постоянно встречаясь у изголовья умирающих прихожан церкви святого Роха, они всегда оказывались непримиримыми противниками – худой и нервный доктор и жирный обходительный викарий. Последний сохранял вежливую улыбку даже тогда, когда высказывал самые резкие суждения, проявляя себя светским человеком, терпимо относящимся к людским слабостям, но в то же время и убежденным католиком, который умеет быть твердым в том, что касается догматов. – Чтобы церковь исчезла, да полно вам! – со свирепым видом произнес Кампардон, желая подслужиться к священнику, от которого ожидал заказов. Впрочем, того же мнения придерживались все собравшиеся здесь мужчины: церковь ни в коем случае не может исчезнуть. Теофиль Вабр, которого трясла лихорадка, развивал, кашляя и отплевываясь, свои мечты о достижении всеобщего счастья путем установления республики на гуманных началах. Только он один высказывал мнение, что церкви придется видоизмениться. – Империя сама себя губит, – как всегда, мягко произнес священник. – Мы это увидим в будущем году во время выборов. – О! Что касается империи, то, ради бога, избавьте нас от нее! – отрезал доктор. – Это было бы огромной услугой. При этих словах Дюверье, с глубокомысленным видом прислушивавшийся к разговору, покачал головой. Он происходил из орлеанистской семьи но, будучи обязан всем своим благополучием империи, счел нужным встать на ее защиту. |
