|
. Побраните его. Ведь он даже не желает смотреть на нас! – Леон! – подозвала его г жа Жоссеран. Когда он к ней подошел, она, будучи в слишком скверном настроении, чтобы говорить намеками, грубо выпалила: – Леон, почему ты ссоришься с госпожой Дамбревиль? Она против тебя ничего не имеет… Пожалуйста, объяснитесь. Знаешь, с таким дурным характером ты мало чего добьешься. Она отошла в сторону, оставив их в замешательстве. Г жа Дамбревиль взяла Леона под руку, и оба удалились в оконную нишу, а затем, уже нежно воркуя, вместе ушли с бала. Г жа Дамбревиль поклялась, что к осени непременно его женит. Г жа Жоссеран, продолжая расточать гостям улыбки, пришла в неподдельное умиление, когда оказалась возле Берты и увидела ее, порозовевшую, запыхавшуюся от танцев, в белоснежном подвенечном платье, хотя уже и несколько помятом. Заключив Берту в объятия и несомненно вспомнив по какой то неуловимой ассоциации ту, которая лежала с судорожно искаженным лицом в соседней комнате, она прошептала: – Моя бедная деточка, моя бедная деточка! – и крепко расцеловала ее в обе щеки. – А как она себя чувствует? – невозмутимо спросила Берта. На лице г жи Жоссеран снова появилось злобное выражение. Как? Берта знает об этом? Ну, разумеется, она знает, да и все знают! Одному только ее мужу, – Берта кивнула в сторону Огюста, в этот момент отводившего в буфет какую то старушку, – еще ничего неизвестно о случившемся. Она как раз собиралась поручить кому нибудь рассказать ему об этом, а то уж у него слишком глупый вид, – вечно он ото всех отстает и никогда не знает того, что давно известно всем. – А я, можно сказать, из кожи вон лезу, чтобы скрыть этот скандал! – сердито сказала г жа Жоссеран. – Однако пора положить этому конец! Я не потерплю, чтобы тебя делали посмешищем! И в самом деле, о случившемся знали все. Но, чтобы не омрачать бала, гости предпочитали об этом не говорить. Оркестр заглушил первые охи и вздохи, и теперь, когда кавалеры, танцуя, стали теснее прижимать к себе своих дам, упоминание о событии вызывало лишь усмешку. В зале стояла духота, час был поздний. Лакеи разносили прохладительные напитки. Две маленькие девочки, разбитые усталостью, обнявшись и прильнув личиками друг к другу, уснули на диване. Стоя возле оркестра, Вабр, под гудение контрабаса, заговорил с Жоссераном. Он рассказывал ему о своем обширном труде и поделился с ним сомнением, задерживающим его работу, – вот уже две недели он никак не может выяснить, какие именно картины написаны одним и какие другим из двух художников однофамильцев. Чуть поодаль Дюверье, окруженный группой мужчин, порицал императора за то, что он дозволил поставить на сцене Французской Комедии пьесу, задевающую общественные устои. Но стоило только оркестру заиграть вальс или польку, как мужчины были вынуждены отходить в сторонку, – круг танцующих расширялся, и дамские шлейфы, усердно подметая паркет, вздымали дрожавшую в накаленном горящими свечами воздухе тонкую пыль и разносили по залу изысканный аромат бальных туалетов. – Ей лучше! – снова на миг заглянув в соседнюю комнату, впопыхах сообщил Кампардон. – Туда можно войти. Кое кто из близких знакомых решился проникнуть в комнату. Валери по прежнему лежала на диване, но ее немного отпустило. Ради приличия на ее обнаженную грудь накинули полотенце, оказавшееся тут же на маленьком столике. Г жа Дюверье и г жа Жюзер, стоя у окна, внимательно слушали доктора, объяснявшего, что при судорогах иногда рекомендуется прикладывать к шее горячие компрессы. Когда Валери увидела Октава, входившего вместе с Кампардоном в комнату, она знаком подозвала его и, видимо, еще не совсем придя в себя, пробормотала что то несвязное. Молодой человек вынужден был сесть возле нее, по приказанию самого доктора, считавшего, что прежде всего больной не следует противоречить. |
