Люба находилась на кухне. Через прикрытую дверь едва доносились звуки: звяканье посуды, приглушенное шипение сковороды. Хозяйка готовила завтрак. А может, обед.

Тихонько приоткрыла дверь и заглянула в спальню.

— Проснулся?.. Умывайся — и к столу… Заждалась. Второй раз разогреваю.

— Не беспокойся. Я не хочу пока что…

— Исхудал весь… Как это не хочу?! Давай вставай…

Она подошла, села с краю и вцепилась ему в бороду.

— Убери ты ее. Мне прямо не по себе от такого вида. Вставай.

Она наклонилась и поцеловала Михалыча. Она еще будет его целовать, потому что это только начало. Второй день видятся всего. После стольких лет забвения и разлуки.

— Расскажешь о себе?

О себе? Но он уже рассказывал. Что хорошего в его жизни. Ничего красивого. Ничего примечательного. Бумаги, над которыми он работал, никому не нужны. Сведения, которые он добывал, не играют никакой роли. Миром правит капитал. Если выгодно, он прочитает бумаги, проанализирует сведения и сделает соответствующие выводы. Значит, не подошло еще время капиталу для подобной работы. А пора бы уже. Десять лет прошло, как началась эта наркотическая ломка в головах и экономике.

Что он ей может рассказать? Практически ничего. Еще действуют подписки, которые он давал в бесчисленном количестве. По прошествии двадцати пяти лет может он разглашать сведения, а по некоторым вообще никогда: пожизненный обет молчания. Не станет же он рассказывать о том, как, будучи в отпуске, едва не стал жертвой. И лишь благодаря собственной настойчивости вышел сухим из воды, оставив позади себя горы «мусора». Невозможно поверить, что после полного разгрома способной оказалась плодиться ТА. Пора бы давно прекратить удивляться. ОНА всегда была способна к размножению. Преступность, замешенная на жестких понятиях воровского мира и подлых манерах беспринципных «бригадиров».

Люба решила накрыть стол в зале, но он воспротивился. К чему беспокойство, когда можно и за кухонным столиком сесть. Однако хозяйка не слушала. Она ходила из кухни в зал и обратно. И вскоре стол был накрыт.

— За тебя, Кожемяка ты мой, — улыбнулась она.

— За нас.

Они подняли крохотные рюмочки и выпили. Люба — самую малость. Лишь пригубив. Михалыч удивленно поднял брови.

— Нельзя мне, Толя…

Телевизор молчал. Тишина стояла в доме. Они вновь потянулись друг к другу и неожиданно оказались в объятиях, а еще через минуту — в постели. Люба стонала.

— Тебе ведь нельзя…

Она молчала. Кажется, ей стало можно. И он вошел в нее. Она схватила его за уши: держись, половой гигант! Не смей от нее уходить! Она не отпустит теперь свое счастье…

Потом они долго лежали. Она говорила о своей жизни, он молчал. Потом он стал рассказывать: служил. И еще бы, может, послужил, но так получилось, что пришлось неожиданно уйти. Характер виноват, что не смог быть на поводке у собственного начальника. Не мог молчать и извиваться перед ним, виляя хвостом. Так бывает. Теперь он не знает, как поступить, потому что пришло письмо и ему вновь предлагают вернуться. Однако он всерьез пока об этом не думал. Когда уходил, ему казалось, что все мосты сожжены. Оказывается, еще не все. Тридцать семь — много это или мало?..

— Как раз, — сказала она. — Чтобы даже детей родить и воспитать. У нас, например, Одна на пятом десятке родила — и ничего. Даже помолодела после родов.