— …коробит при мысли, во что они превратили «Отныне и во веки веков»!

— Да.

По правде говоря, ему понравился этот фильм, под впечатлением от которого он бы даже попытался осилить роман, не будь тот объемом почти в тысячу страниц.

— А ты видел, какое уродство они состряпали из «Великого Гэтсби»? С Аланом Лэддом в главной роли?

Тут он смолчать не мог. У Алана Лэдда он учился не только причесывать волосы; он также перенимал его походку, разворот плеч и тот особый взгляд, каким низкорослый мужчина может смотреть на девушку, не оставляя у той сомнений в его чувственных намерениях.

— Это настоящее предательство по отношению к роману, — сказала она. — Они превратили его в дешевый гангстерский боевичок.

— Но, черт возьми, фильмы ведь не книги. Это два разных вида искусства, только и всего. Кроме того, согласись, что Алан Лэдд здорово сыграл в «Шейне».

— Боже правый! «Шейн». Как и «Ровно в полдень». Вестерны для взрослых. Знаешь, что такое «вестерн для взрослых»? Это оксюморон.

— Ладно, тогда назови мне лучший из всех виденных тобой американских фильмов.

— Самый лучший? Ну, не знаю. Возможно, «Гражда…….»

— Ну да, «Гражданин Кейн». Так я и думал. А ты можешь себе представить соответствующую книжку? Наверняка получилась бы халтурная псевдобиография по мотивам жизни Уильяма Рэндольфа Херста, состряпанная каким-нибудь криворуким Гарольдом Роббинсом в погоне за очередной сенсацией. Улавливаешь мою мысль?

Она закусила губу, медленно кивнула и впервые за эту ночь взглянула на него с уважительным интересом.

— Европейцы поняли это давным-давно, — поспешил продолжить он. — Фильмы должны быть фильмами — хотя некоторые из твоих европейских любимчиков в последнее время манкируют этим правилом. Я говорю о твоем Феллини, твоем Антониони, о том выпендрежном болване, что снял «Хиросима, любовь моя», а также о твоем… твоем священном и неприкосновенном Ингмаре Бергмане.

Ее зубы отпустили губу, глаза сузились. Она вновь была готова спорить:

— А что не так с Бергманом?

— Отчасти то, что он «священный и неприкосновенный». Любой нью-йоркский критик, у которого хватит духу назвать Бергмана незаслуженно перехваленным, рискует мгновенно лишиться работы. Но главный его недостаток даже не в этом.

— А в чем?

— В том, что он начисто лишен чувства юмора. Подумай об этом. Творческий человек без чувства юмора.

Она подумала, рассеянно поглаживая его грудь, и наконец объявила, что в этом он, пожалуй, прав.

Но их первая настоящая ссора не имела отношения к фильмам. Она случилась вскоре после неудачного вторжения на Кубу, сразу же окрещенного журналистами «Операцией в заливе Свиней».

— И что ты теперь думаешь о своем Вундеркинде, крошка? — спросил он после того, как вошел в ее квартиру, налил себе виски и удобно устроился в кресле.

— У него были плохие советники. — Она была полностью одета и расхаживала по ковру, скрестив руки на груди. — Это не его вина.

— А кто, по-твоему, отдал приказ этой разношерстной банде ублюдков отправиться на Кубу, чтобы их там стерли в порошок? Кто? И потом еще лгал об этом! Сделал из Эдлая Стивенсона козла отпущения перед всем белым светом! Это самый бестолковый, заносчивый, трусливый…

— Послушай, Джон, если ты сегодня настроился впустую сотрясать воздух, то я не желаю…

— Кто здесь сотрясает воздух? Я рассуждаю о политике, только и всего.

— В том-то и дело, что нет.