— В том-то и дело, что нет. Это тебе так кажется. А знаешь истинную причину твоей антипатии к Кеннеди? Все из-за того, что он высокого роста.

— Э, да брось ты.

— Тем не менее это правда. Он высок и хорош собой, он герой войны, имеет красавицу-жену и вдобавок репутацию ловеласа… Он олицетворяет собой все, чего нет у тебя, и ты не можешь этого вынести. Это просто отвратительно. Думаю, сегодня тебе в этом доме делать нечего.

Эффект от ее слов был примерно такой же, как от удара ногой в пах, однако он попытался изобразить примирительно-веселую улыбку, крутя кубики льда в своем бокале:

— Могу я перед уходом допить этот бурбон?

— Обойдешься. Ты и без этого выглядишь так, будто пил весь день. Может, просто встанешь и уйдешь, пока не выказал себя еще большим дураком?

Когда он шел к двери, на языке вертелся вопрос: «Могу я тебе позвонить?»

— но в тот момент она запросто могла сказать «нет». Поэтому он лишь небрежно накинул на плечи плащ и выдал напоследок: «Честь имею кланяться». А уже в лифте до него дошло, что выражение «Честь имею кланяться» считалось старомодным уже в тридцатые; она, возможно, никогда с ним не сталкивалась и сочла просто пьяным бредом — если вообще обратила внимание на его слова.

Первый бар, в который он заглянул, был полон горластых ирландцев, украшен гирляндами с трилистником, зеленым плакатом с надписью: «ERIN GO BRAGH» и — только этого не хватало — большим поясным фотопортретом президента Кеннеди, смотревшегося здесь и вправду очень рослым. Шесть-семь лет назад на том же месте вполне мог висеть портрет сенатора Джозефа Маккарти. Он ушел оттуда, быстро проглотив пару порций, и вскоре отыскал полутемное, милосердно аполитичное заведение с глубокими кожаными креслами и задрапированными зеркалами, где не раздавалось никаких звуков, кроме позвякивания массивной посуды и приглушенной работы музыкального автомата. Что он сейчас мог сделать? Звонить ей было нельзя хотя бы потому, что он уже слишком много выпил и только усугубил бы ситуацию.

— Я потерял мою крошку, — шептал он, склоняясь над бокалом, и мог бы даже расплакаться, но вовремя сообразил, что в барах такого сорта не терпят плаксивых пьянчуг. Надо было составить план.

Он решил, что не будет ей звонить на протяжении двух недель — или одной, хватит и того. А когда наконец позвонит и договорится о встрече, он предстанет перед ней с робкой, абсолютно трезвой улыбкой на устах, перед которой не сможет устоять ни одна девчонка. Если она предложит ему выпить, он скажет: «Нет, спасибо, еще рановато для этого», и тогда, при некоторой доле везения, он сможет ее вернуть.

Как ни странно, неделя пролетела очень быстро. Хуже всего было на работе — всякий раз, когда звонил телефон, он ожидал услышать голос Памелы, — но в целом это было терпимо, как и семейная жизнь. Вечерами вместо собраний он ходил в кино, а если посещал бары, то лишь после кинотеатров, и старался ограничиваться пивом. В последний день этой недели он был весь на нервах: уронил две монеты на пол телефонной будки и лишь с третьей попытки попал в щель автомата, а его палец дрожал, крутя наборный диск.

— О, — произнесла она, взяв трубку.

— Послушай, можно мне… Ничего, если я загляну к тебе сегодня?

— Да, конечно. Приходи, когда захочешь. То есть — ну ты понял — когда сможешь.

Так он и сделал, прихватив букет роз, что вызвало у нее смех.

— Почему ты так долго не звонил?

— Я думал, ты на меня злишься.

— Да, я злилась, но это было целую неделю назад.

Он не стал спрашивать, «встречалась» ли она с кем-нибудь другим на прошедшей неделе, а когда они очутились в постели, это уже не казалось существенным.