— …Собственно, работать в Минюсте мне очень нравилось, — говорила она. — Я попала в отдел общественной информации — это буквально дверь в дверь с кабинетом генерального прокурора — и вряд ли когда-нибудь еще найду столь же интересную работу. Главной проблемой было пьянство Чета — он реально жуткий алкаш, и его вряд ли взяли бы в штат, узнай Боб об этом вовремя.

— Кто такой Боб?

— Бобби Кеннеди. Но обращение «Бобби» на самом деле употребляют только члены его семьи. Он нанял Чета впопыхах, потому что срочно нуждался в спичрайтере, а фэбээровцы завершили проверку и прислали отчет лишь через два или три месяца. В отчете было полно данных о его алкоголизме, но к тому времени он уже стал членом команды, и у Боба не хватило духу его выгнать. Да и Чет, надо признать, старался — написал несколько хороших речей, — но если он проводил весь день трезвым, то считал себя вправе оторваться по полной ночью и уж тем более в уик-энды. Меня это порядком бесило. А ближе к концу, уже перед самым убийством, это начало сказываться на его внешнем виде — изнуренное лицо, трясущиеся руки. Чтобы продержаться до конца рабочего дня, он бегал выпить водки в бар через улицу. Я понимаю, что это звучит ужасно, но убийство оказалось ему на руку: сотрудники начали массово подавать в отставку и среди прочих он смог уйти без скандала и позора. Тогда же ушла и я.

— А где он сейчас?

— Думаю, где-то здесь, в Нью-Йорке. Честно говоря, не знаю, да и знать не хочу. Я порвала с ним в прошлом месяце и отправилась проведать папу. Сейчас кажется, что это было много лет назад.

А все потому, что поездка к отцу изменила ее жизнь.

— Я всякий раз забываю, насколько он стар, — сказала она. — Сейчас ему за шестьдесят, а иногда он выглядит еще старше. Думаю, после смерти мамы он никогда не чувствовал себя счастливым. И он часто говорил, что я и Марк — это все, что у него осталось в этом мире. Я тебе рассказывала о Марке?

— Только то, что он гениальный пианист.

— Я так сказала? Наверно, это правда. Он уехал учиться в Рим и провел там года четыре или больше, а прошлым летом папа решил его навестить. Думаю, он хотел сказать ему, что пора уже закругляться с учебой и переходить к концертным выступлениям. Он нашел его… Джон, только пообещай не смеяться и не язвить. Обещаешь?

— О’кей.

— Он нашел его в недорогом отеле, где Марк работал тапером, развлекая туристов. Но это только часть истории, остальное еще хуже. Он живет с другим мужчиной в квартире с кучей зеркал и драпировок из черного бархата. Он оказался геем, можешь себе представить?

— Ну и дела.

— Возможно, какой-то другой родитель с этим бы как-то смирился, но только не наш отец. Он мыслит категориями Содома и Гоморры. Он говорит, что впредь не желает знать Марка, и настроен он серьезно. И вышло так, что из-за всего этого он сделался суперотцом по отношению ко мне, если ты можешь понять, о чем я.

— Кажется, понимаю.

— Когда я к нему приехала, он спросил: «Чего ты хочешь, Памела? Какое у тебя самое заветное желание?» Должно быть, он надеялся услышать про замужество и детей, но я все еще не чувствую себя готовой к этому, а может, и не буду готова никогда. Я попросила несколько дней на раздумья — такие вещи требуют серьезного осмысления, — а потом сказала, что больше всего хочу заниматься производством фильмов. Я даже немного рассказала ему о тебе.

— Обо мне?

— Ну не то чтобы конкретно о тебе. Я только сказала, что познакомилась с человеком, который так же интересуется кино, и что мы вместе работали над экспериментальным фильмом, но не смогли завершить проект.