По Тарасовской у складов винной монополии снова казаки и полиция. Здесь завязался настоящий бой. В дело пошли камни, гаечные ключи, все, что было под руками. Но силы были неравны, пришлось отступить.

Вечером сотни рабочих собрались в университетском саду. Отсюда колонна демонстрантов вышла на главную улицу города — Сумскую. И снова, как и днем, схватка с казаками. Появились первые раненые. Но возбуждение рабочих не проходило. Это было возбуждение от сознания своей силы.

Волнения и забастовки рабочих в Харькове в мае происходили на фоне событий, получивших отзвук во всей России и во всем мире. В Корейском проливе Японией был разгромлен русский флот. Пал после одиннадцатимесячной осады Порт-Артур.

Весть о гибели русского флота ошеломила всех. В своей статье «Разгром» Владимир Ильич Ленин писал: «Русский военный флот окончательно уничтожен. Война проиграна бесповоротно… Перед нами не только военное поражение, а полный военный крах самодержавия… Самодержавие… бросило народ в нелепую и позорную войну. Оно стоит теперь перед заслуженным концом. Война вскрыла все его язвы, обнаружила всю его гнилость, показала полную разъединенность его с народом… Война оказалась грозным судом. Народ уже произнес свой приговор над этим правительством разбойников. Революция приведет этот приговор в исполнение».

…Разговаривать с представителями рабочих, как это делалось в «добрые» старые времена, было уже нельзя. Революционный накал поднялся до такой точки, что может ошпарить любого, кто станет на пути рабочих. Авторитет и сила правительства после поражений на Дальнем Востоке упали настолько, что люди смеялись над дурачками, именующимися министрами. Надо было уступать рабочим, но уступать разумно, драться за каждую хозяйскую копейку.

Директор паровозостроительного завода Рицонни объявил, что требование комитета забастовщиков о повышении суточной ставки чернорабочих с восьмидесяти пяти копеек до одного рубля удовлетворяется. Директор также обещал выкроить двадцать тысяч рублей на техническое училище.

Рицонни — итальянец, по-русски говорит с акцентом и часто делает вид, что не понимает. Представителей забастовщиков директор пригласил к себе в кабинет. Рабочие застеснялись, оглядывая свой не совсем праздничный наряд. Артем же прошел, сел в кресло, пригласил присаживаться и товарищей, словно он был хозяином кабинета. Разговор предстоял долгий и трудный. Нужно во что бы то ни стало вырвать у дирекции эти двадцать обещанных тысяч. Иначе Рицонни будет кормить обещаниями. Рабочие сами построят техническое училище, если уж на то пошло.

Директор хитрил, директор обещал, директор даже пытался настроить депутатов против Артема; называл его чужаком на заводе. Рицонни договорился до того, что большевики вообще уж очень «огерманились», имея в виду германских социал-демократов.

Артем не отказал себе в удовольствии прочесть в директорском кабинете лекцию об истоках марксизма и социал-демократии и неожиданно даже для себя предложил послать в Германию человек пять рабочих, пусть поглядят, как живут пролетарии Германии. И что удивительно — Рицонни поддержал Артема.

— Что ж, идея хорошая — послать в Германию наших рабочих для ознакомления с производством, но для ее осуществления требуется запросить разрешение управления паровозостроительного завода.

Директор просто шулер, он ловко передернул карту. Нет, Артему наплевать на то, как организовано крупное капиталистическое производство в Германии. Известно как — везде потогонная система. Артем имел в виду установление связей с немецкими рабочими. Что же касается двадцати тысяч, то Рицонни сослался на правление завода, как оно решит. Он будет ходатайствовать.

Вот еще один наглядный урок — такие переговоры ни к чему не приводят. Драться надобно, драться!

«Южный край» сообщал: «Дом на Мойке, где жил Пушкин, занят под охранное отделение, по разрешению петербургского градоначальника… Бедный Пушкин! Даже и через 68 лет после своей смерти ему никак не удается отделаться от полицейского надзора».