Когда приемщица выставила на прилавок табличку с надписью «Обед» и скрылась в подсобном помещении, на ее место немедленно вспрыгнул огромный, пушистый, как дяди колины унты, сибирский кот Штемпель. Он сладко потянулся, зевнул во всю пасть и вдруг замер, принюхиваясь и нехорошо щурясь на тот самый ящик, за которым прятались Ник и Дик.

— Оп-перация от-ткладывается, — заикаясь от ужаса, пробормотал Дик. — Медленно отступаем…

Кот зарокотал, как полярный вездеход, и, спрыгнув с кресла, направился прямо к ним.

— Отставить! — пискнул Дик. — Отступаем быстро!

И друзья бесстрашно бросились в отступление. Штемпель огромными прыжками припустил за ними. Он жил в почтовом отделении аэровокзала уже четыре года и не привык делить своих владений с какими-то грызунами.

Некоторые считают, что посылки и бандероли — это безвкусная гора ящиков, пахнущих сургучом, рассуждал кот. На самом деле, это очень важные почтовые отправления, в которых нередко заключена вкуснейшая в мире вяленая рыба из чистейших северных рек. Ее очень ждут люди на Большой Земле, ведь там такой вкуснятины днем с огнем не найти, и задача каждого уважающего себя сибирского кота — не допустить прогрызания упаковки и порчи продукта.

Стойкие убеждения Штемпеля не позволяли ему спокойно слышать шуршание в груде посылок. За верную службу он не раз получал полное блюдечко сладкого сгущенного молока, которое любил, как всякий работник умственного труда.

А вот Нику и Дику пришлось несладко. Кот отлично знал все закоулки вверенного ему аэровокзала, от подвала до крыши. Не было такого уголка, который он не обшарил бы в поисках незваных гостей. Взмыленным грызунам, ощущающим горячее дыхание погони за спиной, едва удалось проникнуть в вентиляционную трубу и, рискуя попасть под лопасти бешено вращающегося вентилятора, оказаться, наконец, за пределами здания. От их шкур поднимался густой белый пар, быстро оседающий в виде сосулек на усах и хвосте.

Преследовать диверсантов по морозу Штемпель не стал. Истинный сибиряк — не тот, кто холода не боится, а тот, кто умеет ценить тепло. Пусть попробуют, сунутся еще разок!

Когда, спустя два часа сидения в сугробе на краю летного поля, разведчики, стуча зубами, рискнули приблизиться к зданию аэровокзала, оттуда отъезжала тележка, доверху груженая посылками и бандеролями.

Дик принюхался, шмыгая заиндевелым носом, и уловил знакомый запах.

— Кракатук увозят! — завопил он. — Скорее за ним, в самолет!

— Что?! — сипло ужаснулся простуженный Ник. — Опять лететь?!

— Можешь оставаться, — на бегу бросил ему Дик. — Будешь первой полярной крысой. Боюсь, что и последней тоже.

Ник тяжело вздохнул и, заранее испытывая приступ тошноты, на подгибающихся лапах потрусил за ним к самолету. Однако попасть в грузовой отсек самолета оказалось не так просто — высоко, по скользкой маслянистой стойке шасси не взобраться, да и люди кругом — заправщики, техники, грузчики — народ решительный и невоспитанный, увидев крысу, могут и гаечным ключом кинуть. Разведчикам пришлось долго сидеть под багажной тележкой, ловя окоченевшими носами едва уловимый запах Кракатука.

— Тут он, родимый! — переживал Дик. — Да как взять?

Он постучал в стылое дно тележки когтем.

— Доска деловая. Лиственница. Самых твердых пород. М-да… Не завидую я тебе, Ник!

— Почему — мне? — насторожился Ник, хотя и сам себе в этот момент не очень завидовал.

— Потому что ты сейчас прогрызешь эту доску, потом — дно самого нижнего посылочного ящика, потом мы заберемся внутрь, потом нас погрузят в самолет, потом…

— А ты?

— Что — я?

— А ты что будешь делать в это время?

— О! — Дик поднял палец.