— Я переживаю за нее, как и мы все. Полагаю, что худшим может быть лишь ощущение беспомощности. Мы ничего не можем сделать, чтобы помочь ей…

— Может, она сама это знает, Па, — предложила Джейн. — может, она слышит нас, когда мы к ней приходим и говорим с ней, как врачи советуют, осознает наше присутствие, — она не была уверена в том, что в это верит, но ей хотелось предложить что-нибудь не слишком летальное, добавить немного оптимизма.

Какое-то время царило молчание. Ночная тишина не была похожа на утреннее оживление или на шум размеренного дня: ни проезжающих машин, ни детских криков на улице, ни газонокосилок, ни даже шумов природы, таких как пение птиц, лай собак или мяуканье кошек.

Челюсти отца будто бы свела судорога, в висках начали пульсировать вены, губы плотно сжались.

— И еще кое-что, — проронил он, и уже было ясно, что его распирает гнев. — Беспомощность против тех, кто так поступил с ней и с нами. Если мои руки доберутся до них… — он посмотрел на нее сонными глазами. — Извини. Это всего лишь разговор среди ночи, и все, — он дернулся и оттолкнулся от стола. — Пора спать, Джейн. Сон — лучшее лекарство.

Джейн еще долго не могла уснуть. Она ворочалась и извивалась. Простыня и одеяло обмотались вокруг нее и спутались между собой. Подушка сбилась в комок. Перед ее глазами стояло светящееся от гнева лицо отца: беспомощность, сводящая судорогами его челюсти. «Если мои руки доберутся до них…»

Вдруг она почувствовала, что испугалась — за отца.

И все сложилось так, что найти разоривших их дом почти уже не представлялось возможным.

Бадди копался в куче тряпок, пытаясь нащупать привычные очертания бумажного пакета с бутылкой внутри. На ощупь — ничего. Он перерыл все еще раз, слева направо. Смиренно удивившись, он все равно не был готов с этим согласиться. Нахмурившись, он смахнул с полки сваленные на нее всякие старые тряпки, инструменты и банки с краской, сложив все на пол около верстака. Бутылки нигде не было. Он заглянул под полку, обследовал весь пол и даже проверил в старом, оловянном ведре, стоящем рядом с верстаком, а также на полке для столярных инструментов над верстаком. Ни пакета, ни бутылки.

Дыхание участилось, и на лбу выступил пот. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Ему был знаком эффект, когда спустя какое-то время после того, как он выпил, наступает похмелье. Был ли он настолько пьян, что уже не мог вспомнить, куда спрятал бутылку? Это смешно. Иногда на

следующий день после бурной ночи его память могла затуманиться, но до беспамятства у него еще ни разу дело не доходило.

— Ты ищешь это?

Обернувшись, в дверях он увидел Ади. У нее в руках была бутылка. Она понюхала горлышко, и ее нос сморщился.

— Какого черта, ты здесь делаешь? — спросил Бадди, потянувшись к бутылке, сжатой у нее в руках.

— Пытаюсь спасти тебе жизнь.

— Спасайся сама, — сказал он, все еще стараясь забрать у нее бутылку.

Она сделала шаг назад, спрятав бутылку за спину.

— Моя жизнь вне опасности, — сказала она. — Алкоголизм мне не угрожает.

Бадди с отвращением закачал головой.

— Смотри, ты даже представить себе не можешь, столько бутылок я опустошил, что могу уже опустить руки, — сказал он. — Так что, если стану похожим на человека, то лишь после одного двух глотков.

— Так, вот, ты о чем? «Стану похожим на человека…» Позволь сказать тебе кое-что, Бадди. После этого только наоборот ты становишься монстром — тупоголовым монстром. Видел бы ты себя в зеркале, когда в стельку пьян. Посмотри — увидишь ничтожество. А лицо — как у слабоумного.