Сейчас жизнь совсем тусклой стала. Супруг целыми днями на государственной службе пропадает, служанок нет – денщики воеводины всю работу по дому справляют, а с ними не очень-то и поговоришь, в модах они не разбираются, отвечают односложно, будто не в добром доме служат, а в казарме или на плацу перед воеводой отчитываются.

    – Будет сделано, государыня воеводша!

    – Никак нет, государыня воеводша!

    – Не обучены по-хранцузски, государыня воеводша!

    Царевне такое почтение поначалу льстило, потом она начала сердиться, а потом гарканье денщиков стало доводить ее до белого каления. Она злилась, но ничего поделать не могла.

    – Да вы в модах как свиньи в апельсинах разбираетесь! – кричала Елена Прекрасная, топая ногами, на что денщики хором отвечали:

    – Так точно, государыня воеводша!

    И Елене ничего не оставалось, как взобраться по лестнице в мезонину и, прихлебывая опротивевший чай, рассматривать фонтанарию.

    – Вот так и молодость пройдет, – вздыхала Елена, – зачахну здесь аки рыбка аквариумная…

    После этих слов она снова отпивала остывший чай, не замечая, как в чашку капают соленые слезы.

    В такой вот тоскливый день к ней вдруг пожаловала гостья. Когда Елена Прекрасная увидела, что по лестнице поднимается мачеха, она искренне обрадовалась ее визиту.

    – Здравствуй, Еленушка, – ласково поприветствовала Кызыма хозяйку мезонина.

    – И ты, Кызымка, здрава будь, – радушно ответила Елена, не заметив, как сморщилась царица, услышав переделанное на местный лад имя.

    Царицу бесило, когда ее так по-простому называли, но сделать она ничего не могла, даже царственный супруг не называл ее иначе чем Кызымка. Казалось бы, Усоньше какая разница, как ее в чужом обличье зовут-то, ан нет, вжилась в образ со всей ответственностью!

    – Смотрю, ты все чаек попиваешь, – вкрадчивым голосом сказала она, с притворным сочувствием глядя на царевну.

    – И ты, матушка, откушай со мной чайку аглицкого, – просияла Елена, но следующие слова Кызымы погасили радость.

    – Смотри, царевна, – Кызыма присела рядом, но чашку с чаем, предложенную Еленой, отодвинула, – упустишь мужа. Сидишь тут и не знаешь, чем он занимается.

    – Да на службе он, у батюшки, – пролепетала Елена. Она не совсем поняла, о чем толкует мачеха, но заволновалась, почувствовав смутное беспокойство. – То в думе, на совете, то дозоры проверяет да заставы пограничные иншпектирует.

    – Вот и я говорю, – царица погасила злорадную улыбку, – то совет, то дозор, то охота… Не слишком ли часто он тебя одну оставляет? Ты вон, смотрю, и одета по модам хранцузским, и обычаи аглицкие аки прынцесса ихняя блюдешь. А Потап этого и не ценит! А знаешь почему?

    – Почему? – Елена Прекрасная всхлипнула раз, всхлипнула другой и, наконец, не в силах сдерживаться, разрыдалась в голос.

    – Ну что ты, милая, – Кызыма погладила девушку по плечу и, пользуясь тем, что Елена сейчас ни на кого, кроме себя, не способна обращать внимание, брезгливо вытерла руку о подол тяжелого, шитого золотом платья, – успокойся.