Когда Ханичайл проснулась в воскресенье утром, служанка принесла ей поднос с завтраком, на котором лежал и конверт. Узнав почерк Алекса, Ханичайл поспешно открыла его и прочитала:

«Моя дорогая Ханичайл, мне необходимо немедленно отправиться в Рим, где у меня намечена встреча. Я должен уехать еще до того, как ты проснешься. Я с удовольствием провел с тобой этот уик-энд и благодарю тебя за то, что ты доверила мне свои секреты. Я буду много разъезжать следующие несколько месяцев, и у меня не будет возможности снова увидеться с тобой, но я надеюсь, что ты будешь хорошо проводить время и найдешь свое счастье. С наилучшими пожеланиями,

Улыбка исчезла с лица Ханичайл. Она не знала, что думать. Было ли это прощанием? Она перечитала письмо и поняла, что так оно и есть. Алекс уходил из ее жизни и желал ей найти свое счастье с кем-нибудь другим. «Но почему?» — спрашивала она себя в этот день тысячу раз.

— Почему? — спросила она и Лауру, когда та вернулась с верховой прогулки с Билли. — Я думала, что небезразлична ему. Он был таким понимающим, таким любящим. Черт возьми, я могу поклясться, что он любит меня.

— Он сказал тебе об этом? — спросила Лаура.

— Нет, — с несчастным видом ответила Ханичайл.

— Тогда не надо и говорить об этом. Мужчины иногда бывают такими бесчувственными, — сказала Лаура, обнимая плачущую кузину.

Весь оставшийся день прошел для Ханичайл как в тумане. После чая, когда они возвращались в Лондон, тетя Софи сказала, что ее лицо такое же облачное, как и небо, грозившее дождем.

— Вот и уходит наше чудесное лето, — пожаловалась тетя Софи, когда первые капли дождя забарабанили по стеклу, и Ханичайл печально подумала, что она совершенно права.

Глава 28

Спустя несколько недель лорд Маунтджой сидел в библиотеке, потягивая свой ежевечерний стаканчик виски «Макаллан» и слушая шум, которым был наполнен дом. Громко играла пластинка, одна из девочек подпевала ей; две другие спорили; двери хлопали; телефон звонил так же бесконечно, как и все предыдущие дни, и всегда звонок предназначался для одной из девочек. Маунтджой-Хаус был снова полон смеха, а иногда и слез, приходов и уходов, импровизированных вечеринок после театра. На пороге постоянно появлялись молодые люди, и лорд Маунтджой всегда бросал на них быстрый, но внимательный взгляд, прежде чем они забирали его девочек в театр, конечно, всегда в группе, так как им не позволялось выезжать с каким-нибудь одним мужчиной. За исключением, возможно, ленча, и только с тем мужчиной, в котором Софи была абсолютно уверена. Изредка им позволялось ходить в ночные клубы, но всегда в компании других, и каждый раз лорд Маунтджой звонил туда, чтобы быть уверенным, что главный официант «Парижского кафе», или «Сирано», или любого другого кафе под глупым названием мог напомнить сопровождающим, что девочкам пора домой.

Сегодня намечалось большое событие: представление при дворе. Лорд Маунтджой посмотрел на стоявшее на каминной доске приглашение: «По поручению их королевских величеств управляющий двором приглашает леди Софи Маунтджой, мисс Анжу, Лауру и Элоиз Маунтджой в Букингемский дворец. Леди: парадные платья с перьями и шлейфами. Джентльмены: полная парадная форма».

Старый лорд немного обеспокоился, но Софи заверила его, что она все предусмотрела и что девочки каждый день практикуются, как приседать в глубоком реверансе и как носить платья с длинными шлейфами.

В восемь часов лорд Маунтджой был уже одет. На нем была парадная гвардейская форма с чрезвычайно тесными белыми бриджами из оленьей кожи, которые он долго натягивал на себя с помощью камердинера; высокие кожаные ботинки, отполированные до зеркального блеска; хорошо сшитый мундир алого цвета с высоким воротником, золотые эполеты и пуговицы с золотыми шнурами и воинскими знаками отличия.