— Это пойдет тебе на пользу. Вырабатывай характер, — заключила Роузи. — Это то, что тебе надо, если ты меня спросишь. Господи, я желаю, чтобы у тебя была хотя бы половина моей энергии. — Роузи подошла к столу и бросила на него пару долларов. — Увидимся позже, — сказала она и хлопнула дверью.

Жизнь в Силвер-Берч-Рентал-Парке была такой ужасной, какой Ханичайл и вообразить себе не могла. Городок располагался рядом с шоссе, с автобусной остановкой в одном конце улицы и ломбардом — в другом. На улице также находились дешевая бакалейная лавка, мясной магазин и целый ряд закрытых магазинов с замазанными известкой окнами — признаком запустения. Средняя школа находилась за три квартала от дома, в Лейквуде, где не было ни озера и ни единого дерева, чтобы соответствовать названию местечка. Кирпичное здание знало лучшие дни, а дети, учившиеся в школе, были такими же жалкими, как и само место, поэтому здесь Ханичайл по крайней мере мало чем отличалась от них в своей потрепанной одежде.

Все девочки в школе знали друг друга и уже распределились по маленьким тесным группам. Ханичайл была застенчивой и неуклюжей; она всегда была аутсайдером в Китсвилле, и у нее никогда не было подруг. Она не знала, как подойти к этим новым девочкам и что сказать им, поэтому держалась в сторонке, ела свой скудный завтрак и одна ходила в школу, прижимая к груди учебники.

Спустя какое-то время одна из девочек бросила ей «привет» и улыбнулась, но Ханичайл не ответила и продолжала держаться на расстоянии. Она знала, что эти новые девочки живут отличной от ее жизнью. Правда, они не были богаты, но у них были настоящие семьи, и они жили в пристойных домах. Их матери не работали в салуне «Серебряный доллар», и Ханичайл подозревала, что они всегда были дома, когда их дочери приходили из школы. Это отличало их от Роузи, которая могла совсем не прийти домой. А если и забегала туда, то только для того, чтобы сменить одежду и снова убежать.

И не было в городишке никаких детей, ровесников Ханичайл, а только одни старые ревматики, которые пили и оценивающе оглядывали ее с ног до головы, да усталые неряшливые женщины, смотревшие на нее из окон. И никто не говорил ей «Доброе утро» или «Как ты сегодня себя чувствуешь?».

Каждый день после школы Ханичайл бежала домой, прижимая к себе учебники. Бедный Фишер весь день сидел привязанный к крыльцу подобно другим собакам, и как только девочка появлялась на дорожке, ведущей к дому, он вставал на задние лапы и начинал радостно лаять. Она знала, что он скучает по ранчо: она слышала, как он вскрикивает во сне, наверное, ему снились кролики.

Ханичайл брала песика на длительную прогулку в маленький парк, который обнаружила в нескольких милях от дома, снимала с него ошейник, и он вволю бегал на просторе.

Они не спешили домой, в свою нищенскую лачугу. Когда же они все же возвращались обратно, Ханичайл кормила Фишера, а иногда даже давала ему кость, которую ей удавалось выпросить у мясника. Затем она варила себе кашу или ела бутерброд с сыром, запивая его молоком и держа перед собой книгу, которую поглощала с большей жадностью, чем еду.

После этого она садилась за уроки, а приготовив их, выходила на крыльцо с книгой и яблоком в руке. Собака лежала с ней рядом, а она читала о прекрасных виллах Медичи в Италии или кафедральных соборах эпохи Ренессанса во Франции и неприступных каменных крепостях в Англии, построенных в средние века. Она читала о короле Генрихе и Анне Болейн, о Людовике и Марии Антуанетте, о Леонардо и Лукреции Борджиа.

Поздно вечером, лежа в неудобной позе на софе, которая служила ей постелью, она то и дело взбивала подушку, чтобы сделать ее помягче, и без конца вздыхала в душной темноте, мечтая о дне, который каким-то чудесным образом изменит ее жалкое существование, и она будет путешествовать по свету и увидит своими глазами те чудесные места, о которых читала в книгах.